Она вздрогнула и подняла на него взгляд.
— Ты не спишь. Что-то нужно? Воды?
Он проигнорировал её вопрос, и минуту просто смотрел на неё, будто собираясь с мыслями. Потом уголок его рта дёрнулся в чём-то, отдалённо напоминающем усмешку.
— Воды хватит. А вот расскажи лучше, что там, в твоих умных книжках, пишут про восстановление после огнестрельных. Особенно когда одна пуля — навылет, а другая застряла в кости и её пришлось выковыривать, как занозу размером с палец.
Энни отложила книгу, слегка ошеломлённая. Он не злился. Он не говорил о чувствах, о её разговоре с Эриком. Он… шутил. Пусть и мрачно, пусть и через боль.
— В моих «умных книжках», — осторожно парировала она, — обычно пишут, что пациенты должны отдыхать и не задавать глупых вопросов, мешая окружающим читать.
— Значит, твои книжки скучные, — заключил он, уставившись обратно в потолок. Потом добавил, как бы между прочим: — Хэнк вчера пытался накормить меня кашей. Говорит, для сил. На вкус — как шпаклёвка. Ты, с твоей организованностью, наверное, даже овсянку по рецепту из журнала готовишь.
Это была попытка. Неуклюжая, грубая, но попытка заговорить о чём-то нейтральном. О быте. О чём-то, что не было болью, виной или надеждами.
— Я больше по яичнице, — ответила Энни, чувствуя, как лёгкая, почти неуловимая улыбка тронула её губы. — Но могу и овсянку испортить до состояния шпаклёвки, если очень постараться.
Он хмыкнул. Звук был низким, хриплым, но в нём не было прежней раздражительности.
— Держу пари, у тебя на кухне всё разложено по алфавиту и цветам. Даже соль с перцем.
— Перцем — в шкафчике «П», солью — в «С», — не моргнув глазом, согласилась она. — А ты, наверное, хранишь всё в одной куче, где последнее, что находишь, — это консервы трёхлетней давности.
— Зато сюрприз каждый раз, — пробурчал он, и в его голосе зазвучала едва уловимая нота… игры. — Как в русской рулетке, только с тушёнкой.
Несколько секунд они просто молчали. Напряжение, висевшее в воздухе с момента её возвращения, понемногу рассеивалось, сменяясь странной, новой лёгкостью. И вдруг, посмотрев на него — на его осунувшееся, но уже не такое закрытое лицо, на его руку, лежащую поверх одеяла, — Энни не удержалась:
— А знаешь, в тех же «умных книжках» пишут, что юмор — хороший знак. Значит, пациент идёт на поправку.
Логан медленно перевёл на неё взгляд. Его жёлтые глаза прищурились.
— Это что, твой профессиональный диагноз, мисс Учительница?
— Наблюдение, — поправила она. — Основанное на эмпирическом опыте общения с крайне трудными субъектами. Семиклассниками, например.
На его лице впервые за всё время болезни мелькнуло что-то, очень отдалённо напоминающее ухмылку.
— Ну, по сравнению с какими-то там детьми, я, наверное, приятный собеседник.
— О, несомненно, — с совершенно невозмутимым видом согласилась Энни. — Они хотя бы не пытаются точить когти о спинку кровати, когда думают, что я не вижу.
Он замер на секунду, пойманный на месте преступления, и затем громко, по-настоящему рассмеялся. Это был короткий, хриплый, немного болезненный звук, но это был смех. Искренний. И в тот момент, когда их взгляды встретились — её, чуть лукавый, и его, оттаивающий от ледяной замкнутости, — между ними проскочила та самая искра. Не вспышка страсти, а тёплый, живой разряд понимания. Молчаливое признание, что они оба здесь, они оба ранены, они оба говорят на каком-то своём, только что изобретённом языке шуток и полунамёков. И что это — лучше, чем молчание. Лучше, чем уход.
Логан откинулся на подушку, его лицо стало мягче.
— Ладно, учительница. Возвращайся к своим книжкам. Только, если там опять что-то скучное про пациентов, можешь почитать вслух. А то от этих мониторов, — он кивнул на пищащую аппаратуру, — уже в ушах звенит.
7
Энни открыла книгу — исторический роман о войне за независимость. Она начала читать ровным голосом, пытаясь создать островок спокойствия в стерильной больничной тишине. Логан сначала слушал, но по мере описания одной из битв его лицо становилось всё более мрачным.
— Стой, — перебил он её на описании идеального флангового манёвра. Голос его был резок, но без злобы — скорее, с раздражением человека, который видит наивную картину. — Так не бывает. Никогда. Они же даже не учли грязь после дождя. И состояние лошадей. В реальности половина этих бравых кавалеристов увязла бы по колено, а другая половина перестреляла бы своих же из-за паники.
Энни вздохнула, откладывая книгу.
— Логан, это художественное произведение. Здесь важна драма, накал…
— Драма, — перебил он снова, и теперь в его тоне зазвучало что-то тяжёлое, почти презрительное. — Настоящая драма — это когда у тебя товарищ истекает кишками на твоих руках, а ты ничего не можешь сделать, потому что пуля снесла ему половину живота. А не эти танцы со шпагами и красивые смерти. Ты этого не поймёшь. Ты слишком… молода для этого. И чиста.