Он не хотел ранить. Он просто констатировал, как ему казалось, факт. Факт пропасти между его вековым, пропитанным кровью опытом и её упорядоченным, книжным миром. Но слова «слишком молода», «не поймёшь» упали, как камни, в тишину палаты.
Энни замолчала. Она не обиделась на «чисту». Она обиделась на «не поймёшь». На то, что он снова, пусть и неосознанно, отгородился от неё этой стеной — стеной возраста, опыта, страданий, в которых ей, по его мнению, не было места.
— Да, — сказала она тихо, поднимаясь. Голос её был ровным, но в нём появилась ледяная формальность. — Конечно, не пойму. Зачем тогда мне читать тебе эти глупости? Лучше отдохни.
Она поставила книгу на тумбочку и, не глядя на него, вышла из палаты. Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком.
Логан лежал, уставившись в потолок. В ушах ещё стоял её голос — не сердитый, а холодный, отстранённый. Он прокрутил в голове свои слова. «Слишком молода». Чёрт. Он не это имел в виду. Вернее, имел, но не так. Он хотел сказать, что рад, что она этого не знает. Что не хочет, чтобы она это когда-либо узнала. Но, как всегда, у него получилось только оттолкнуть.
Он с силой выдохнул, чувствуя, как знакомое, тягостное одиночество снова начинает сжимать его грудь, теперь ещё сильнее от контраста с её недавним присутствием.
---
Энни вышла не в коридор, а на маленькую больничную кухню, где можно было приготовить чай. Она включила чайник и стояла, глядя, как он закипает, её пальцы сжимали край столешницы. Она не плакала. Она просто чувствовала усталость. Усталость от того, чтобы всё время натыкаться на его колючки. От того, что каждый шаг вперёд тут же отбрасывает её на два шага назад. Он был прав в одном — она не знала той войны, которую знал он. Но разве её собственная война — с страхами, с чувством неполноценности, с необходимостью каждый день доказывать, что она не обуза — была чем-то меньшим? Разве её раны от его слов были менее реальны?
Чайник выключился. Она медленно налила кипяток в кружку, наблюдая, как чайный пакетик окрашивает воду. Внезапно она вспомнила тот дымный, горький чай от Эрика. Тот, что дал ей силу и ясность. Здесь был только обычный пакетированный. Но, возможно, и его было достаточно, чтобы собраться.
Она только сделала первый глоток, когда услышала за своей спиной знакомый, шаркающий звук. Она обернулась.
В дверном проёме, опираясь на костыль, стоял Логан. Он был бледен, на лбу выступил пот от усилия и боли, но он стоял. Его лицо было искажено не только физическим страданием, но и какой-то внутренней бурей.
— Что ты делаешь? — вырвалось у Энни, забыв на секунду про обиду. — Ты же не должен вставать! Хэнк сказал…
— А Хэнк не мой папа! — отрезал он хрипло, делая неуверенный шаг вперёд. Его глаза горели. — И ты не моя сиделка, чтобы решать, что мне можно, а что нет! Ты просто взяла и ушла!
В его голосе звучала не злоба, а почти детская, яростная растерянность. Он боялся, что она ушла навсегда. И этот страх превратился в агрессию.
— Я ушла, потому что ты снова начал! — голос Энни дрогнул, в нём впервые зазвучало неподдельное раздражение. — Снова эта стена! «Ты не поймёшь, ты слишком молода, ты чиста»! Что мне сделать, Логан? Прожить ещё сто лет? Исколотить себя шрамами? Чтобы наконец заслужить право понять тебя?!
— Я не это имел в виду! — зарычал он в ответ, опираясь на костыль так, что тот скрипел под напряжением.
— А что? Что ты имел в виду? Объясни! Потому что я устала! — её голос сорвался, сломав плотину сдержанности. Слёзы, которых не было от боли, навернулись на глаза от бессилия. — Я устала гадать! Устала ходить по минному полю, где каждое неверное слово — взрыв! Я устала от твоих вечных колкочек, от этой постоянной игры в «я страдалец, а ты просто девочка с книжками»! Я здесь! Я ранена, я чуть не умерла там, на том чёртовом заводе, спасая тебя! Разве этого недостаточно, чтобы ты перестал отталкивать меня своим проклятым прошлым?!
Она почти кричала, её тело дрожало от нахлынувших эмоций. Все эти дни молчаливого ухода, все обиды, весь страх — всё вырвалось наружу.
Логан замер, поражённый. Он видел её стойкой, испуганной, холодной, решительной. Но никогда — такой сломленной и отчаянной. Её слова, её слёзы обожгли его сильнее любой пули. Он видел, как дрожит её подбородок, как она пытается сдержать рыдания, и что-то внутри него, каменное и многолетнее, дало трещину.