Логан, поймав её взгляд, что-то прочёл в нём. Не страх, а неуверенность. И, к своему собственному удивлению, он не стал саркастично отказываться. Он просто хрипло спросил:
— И как долго?
— Столько, сколько понадобится. Пока вы оба не почувствуете, что готовы вернуться. Не раньше, — ответил Чарльз.
Тишина в палате стала почти осязаемой. Энни лежала, глядя в потолок, чувствуя, как новое обезболивающее начинает разливать по телу тупую, безразличную теплоту. Предложение Чарльза висело в воздухе тяжелым, заманчивым плодом. Убежать. От всего. От его колючек, от собственной неуверенности, от этого вечного напряжения.
Логан стоял у двери, его могучая фигура, опирающаяся на косяк, казалась внезапно меньше, уязвимее. Он смотрел не на неё, а куда-то в пространство перед собой, его челюсть была напряжена.
— Море, — наконец произнес он, и слово прозвучало странно на его хриплом голосе. — Давно не видел.
— Ты… поедешь? — тихо спросила Энни, не поворачивая головы.
Он пожал плечами, тут же поморщившись от боли в раненом плече.
— Чарльз прав. Мой фактор тормозит из-за всего этого… — он не договорил, но жест его руки, описавший круг, включал в себя и школу, и миссии, и их недавнюю ссору. — Может, несколько дней тишины и вправду помогут. Без всей этой суеты.
Он сделал паузу, и в его следующей фразе прозвучала неожиданная, осторожная уступка.
— И тебе… это нужно. Ты выглядишь как смерть, учительница. И это не только из-за пули.
Энни слабо улыбнулась в потолок.
— Спасибо за лесть.
— Всегда пожалуйста, — буркнул он, но в его тоне не было прежней язвительности. Была усталая констатация факта. — Так что, решено? Едем сидеть по разным углам на берегу океана и коптить небо своим ворчанием?
— Похоже на то, — ответила она, наконец поворачиваясь к нему. Их взгляды встретились. Никаких искр, никакого гнева. Только взаимное понимание того, как они оба измотаны. И признание, что, возможно, это единственный выход — отступить, чтобы не разрушить всё окончательно. — Я… не буду тебе мешать. Буду держаться своей половины пляжа.
Логан кивнул, коротко и резко.
— Договорились.
На следующее утро за ними заехал внедорожник с затемнёнными стёклами. Чарльз не вышел попрощаться, лишь отправил сообщение: «Возвращайтесь целыми. И отдохнувшими». Джин, помогавшая Энни сесть в машину, прошептала ей на ухо: «Не упускай шанс, глупышка. Иногда самые крепкие стены рушатся не от удара, а от тишины».
Дорога заняла несколько часов. Они молчали. Энни дремала, убаюканная движением и лекарствами. Логан смотрел в окно на мелькающие пейзажи, его лицо было непроницаемой маской.
Домик оказался именно таким, как обещал Чарльз — не роскошным, но уютным и прочным, стоящим на самом краю скалы, с деревянным настилом, ведущим к узкой, каменистой полоске берега внизу. Воздух пах солью, йодом и свободой. Внутри было чисто, просто и две отдельные спальни с дверями.
Первые два дня прошли по установленному, негласному сценарию. Они существовали как два острова в одном океане. Энни, как только силы позволили, выходила на настил, закутавшись в плед, и часами смотрела на бесконечные, свинцово-серые волны. Логан бродил по окрестностям, проверяя периметр с животной методичностью, рубил дрова (даже с незажившей раной, просто чтобы чем-то занять руки), и тоже молчал.
На третий день тишина стала для Энни не покоем, а пыткой. Молчаливое перемирие было лучше ссор, но оно было пустым. Он существовал где-то рядом — она слышала скрип половиц, стук топора, его тяжёлые шаги, — но словно за невидимым стеклом. Она ловила себя на мысли, что ждёт, когда он снова что-нибудь буркнет, зарычит, бросит колкость — лишь бы это было обращением к ней. Но он молчал. И это было хуже.
Идея пришла внезапно, почти детская в своей простоте, но отчаянная. Она вспомнила, как он реагировал на её беспомощность, на опасность. Его инстинкт защитника был сильнее всех его стен. Нужно было просто… дать ему повод.
После обеда, когда Логан ушёл вниз, к берегу (она наблюдала за ним из окна), Энни надела лёгкую куртку и вышла на тот самый деревянный настил, который висел над обрывом. День был ветреным, срывающийся с океана воздух был резким и влажным. Она подошла к самому краю, где перила были ниже и выглядели не слишком надёжно. Сердце колотилось от страха и предвкушения — не от высоты, а от того, что она задумала.
Она сделала глубокий вдох, представила себя актрисой в плохом фильме, и резко наклонилась через перила, как будто что-то уронила. Одновременно она громко, с искренней дрожью в голосе (это было нетрудно) воскликнула:
— Ой!