— Пойду освежусь перед сном, — наконец сказала она, неохотно отрываясь от его плеча. Он кивнул, его рука на мгновение задержалась на её талии, прежде чем отпустить.
— Давай. Не заперай дверь.
Энни улыбнулась и направилась в ванную. Струи горячей воды смыли остатки дневной усталости, парное тепло расслабило каждую мышцу. Она укуталась в мягкий пеньюар, наспех вытерла волосы полотенцем и, всё ещё находясь под действием уюта и покоя, вышла в гостиную, совершенно забыв о его строгом предписании. Он стоял спиной к ней, поправлял дрова в камине. Услышав шаги, обернулся. И всё замерло.
Его глаза, отражающие огонь, стали как у загнанного зверя — широкие, чёрные, полные немого смятения. Он увидел её: мокрые пряди волос, прилипшие к шее и вискам, тонкую ткань пеньюара, обрисовывающую каждую линию тела, насквозь промокшую от пара и капель воды. Босые ноги на тёмном полу. И выражение её лица — спокойное, доверчивое, совершенно не понимающее, какой ураган она сейчас в нём пробудила. Он замер, словно ударенный током. Челюсть резко сжалась, так что зашевелились скулы. Он не знал, что делать с этим приступом. Гнев на её непослушание смешался с чем-то гораздо более диким и первобытным, чем собственничество. Это было чистое, неконтролируемое желание, от которого перехватило дыхание.
— Ты… — его голос сорвался на хрип. Он не мог подобрать слов. Энни, наконец заметив его состояние, смутилась. Решила, что он зол из-за непослушания, и инстинктивно потянулась к большому свитеру, забытому на спинке кресла. Натянула его сверху на пеньюар. Это было жестом защиты, попыткой спрятаться. Но это не помогло. Это стало хуже. Грубая, слишком большая для неё вязаная вещь съела изящную линию талии, но обнажила хрупкую шею, сделала её ещё меньше, уязвимее. Мокрые кончики волос оставили тёмные пятна на толстой шерсти. Вся эта несочетаемость — её хрупкость и его огромный свитер — сводила его с ума. Он видел, как ткань пеньюара замялась под свитером, угадывал тепло её тела внутри этих двух слоёв. Он сделал шаг вперёд, потом резко остановился, будто наткнувшись на невидимую стену. Рука сжималась и разжималась в пустоте. Внутри него бушевала гражданская война. Одна часть кричала, чтобы он накричал, усадил, приковал к себе, чтобы она никогда не смела выходить без его ведома. Другая, темная и всепоглощающая, требовала другого. Требовала стянуть этот чёртов свитер, прижать её мокрое от пара тело к стене и выяснить раз и навсегда, кто здесь главный, совсем не тем способом, что подразумевало наказание. Энни смотрела на него, всё ещё не понимая. Видела только дикую, потерянную бурю в его глазах и не могла расшифровать её причину.
— Логан? — тихо позвала она, сама делая шаг навстречу. — Я просто… Я забыла, что ты сказал не выходить. Я правда.
Её шаг, её голос, полный искреннего недоумения, сломали последние барьеры. Не злость, а какая-то отчаянная, безумная растерянность овладела им. Он не знал, что ему делать с этим чувством. Не знал, как выразить это иначе, кроме как через действие.
Он резко отвернулся к камину. Спина стала каменной, плечи натянулись. Нужно было отвлечься, сейчас же. Он схватил кочергу и начал яростно ворошить угли, хотя огонь горел ровно и ярко. Делал вид, что поправляет поленья, подкладывает новые. Любое движение было лучше, чем стоять и чувствовать, как кровь стучит в висках от её вида.
— Логан? — её голос позади звучал осторожно.
Он не обернулся, только буркнул в сторону огня:
— Всё. Огонь почти погас. Сейчас.
На самом деле он пытался погасить что-то другое — внутри себя. И вроде даже получалось. Сосредоточиться на простом действии: ткнуть железкой в угли, увидеть сноп искр. Мысли понемногу утихали, замедлялись.
— Может, сделаем что-нибудь перекусить? — предложила она. — Я найду что-нибудь.
Он кивнул, всё ещё глядя в пламя. «Хорошая идея», — подумал он. Кухня. Дело. Еда. Всё нормально, всё под контролем.
Через пару минут она позвала его из кухни. Он, сделав глубокий вдох, пошёл за ней. Она уже достала хлеб, сыр, что-то ещё, возилась у стола. Он встал в дверях, прислонившись к косяку, стараясь выглядеть просто уставшим. Но напряжение всё равно висело на нём, как тяжёлый плащ.
— Почему ты такой… напряжённый? — спросила она, посмотрев на него с ломтиком хлеба в руке. — Всё в порядке?
— Устал, — отмахнулся он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто устал. Всё нормально.