Он замер, глядя на неё сверху вниз. И вдруг что-то в его напряжённой осанке дрогнуло. Уголок его собственного рта дёрнулся, будто он изо всех сил пытался сдержать не рык, а смех. Всё его грозное, первобытное напряжение начало таять, как воск от пламени её дурашливой отваги. Он покачал головой, и в его взгляде появилось что-то новое — облегчённое, почти нежное безумие.
— Дурочка, — прохрипел он, но уже без злости. Скорее с невероятным, сокрушительным удивлением.
Он перестал сдерживать себя. Но не в ярости, а в чём-то совершенно ином.
Вместо того чтобы схватить её, он неожиданно обхватил её за талию, поднял в воздух и легко перекинул через плечо, как мешок с картошкой, но аккуратно, чтобы не уронить.
— Эй! — взвизгнула Энни от неожиданности, забив ногами в воздухе. Её смех, звонкий и безудержный, прокатился по комнате. — Что ты делаешь! Логан!
— Молчи, — сказал он, но в его голосе тоже прорвалась сдавленная усмешка. — Разбудишь соседей. Или медведей. Они тут рядом водятся, кстати.
Он не понёс её в спальню. Он сделал круг по гостиной, его тяжелые шаги гулко отдавались в полу, а она висела у него на плече, беспомощно хохочу и пытаясь отбиться.
— Сейчас, сейчас… — пробурчал он себе под нос, делая вид, что ищет место, куда её «спрятать». — В чулан? Нет, маловат. В камин? Грязно будет…
— Логан, пусти! — смеялась она, красная от смеха и от того, что кровь прилила к голове.
Наконец, он осторожно сгрузил её прямо на мягкий ковёр перед диваном. Она повалилась на спину, всё ещё смеясь, запыхавшаяся, с растрёпанными волосами. Он опустился рядом на колени, навис над ней, опираясь на вытянутые руки. Его лицо было уже не грозным, а озарённым той же безбашенной, детской игрой, в которую она его втянула.
— Ну что? — он приподнял бровь, изображая суровость. — Поняла теперь, что со мной шутить нельзя?
— Не-а, — выдохнула она, сияя. — Поняла, что ты большой мягкотелый мишка. Прямо плюшевый.
Он фыркнул, не выдержав, и его смех — низкий, хриплый, редкий — наконец вырвался наружу. Он опустил голову, упёршись лбом в её плечо, и его могучие плечи тряслись.
— Чёрт с тобой, — прошептал он, смеясь и задыхаясь. — Совсем меня с ума свела. Не медведь. Клоун.
Он перевернулся, чтобы лечь рядом с ней на ковре, и потянул её к себе, прижав к боку. Они лежали, глядя в потолок, их дыхание постепенно выравнивалось, смех стихал, сменяясь тихим, довольным сопением.
— Так лучше, — наконец сказал он, уже серьёзно, глядя в темноту над головой. Его рука лежала у неё на животе, тяжёлая и тёплая. — Просто молчи и лежи. И не проверяй больше.
Она повернула голову, уткнувшись носом в его плечо.
— А если проверю?
— Тогда, — он повернулся к ней, и в его глазах снова мелькнула та самая тёмная, обещающая искра, но теперь она была смешана с нежностью. — Тогда уже точно брошу тебя через плечо. Но на этот раз — прямо в кровать. И выясним всё окончательно.
Она засмеялась тихо, счастливо, и прижалась к нему ещё сильнее. Но в её смехе всё ещё звенел тот самый дерзкий вызов. Слова «окончательно» висели в воздухе, сладкие и опасные, и она не собиралась отступать.
Вместо того чтобы ответить, она приподнялась на локте. Её смех стих, сменившись сосредоточенной, тёплой серьёзностью. Она посмотрела ему прямо в глаза, увидела в них ту самую обещающую искру, и её сердце ёкнуло. Медленно, давая ему время остановить, она наклонилась и коснулась его губ своими.
Это был нежный, вопросительный поцелуй. Совсем не похожий на её прежнюю игривую дерзость. В нём была просьба и обещание одновременно.
Он замер. Всё его тело напряглось, но на этот раз не в борьбе, а в полной, безоговорочной капитуляции. Тихий стон вырвался у него из груди, когда он ответил на поцелуй. Сначала осторожно, почти нерешительно, как будто боясь, что это мираж. Потом глубже, увереннее, когда её губы под его губами оказались реальными, тёплыми и сладкими, как только что испечённые гренки.
Он сдался. Не сломался, а сдался. Сложил оружие перед этой хрупкой, упрямой женщиной, которая не боялась ни его рыков, ни его молчания.
— Энни, — прошептал он, отрываясь на секунду, его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. Последняя попытка быть разумным.
— Логан, — просто сказала она в ответ, и её пальцы коснулись его щеки, провели по скуле, по линии челюсти. — Замолчи.
Он послушался. На этот раз навсегда.
Его руки нашли её бёдра, перевернули так, чтобы она оказалась под ним. Но не на кровати, а здесь же, на мягком ковре, в оранжевом свете догорающего камина. Пламя отражалось в её широких, тёмных глазах, и он видел в них не страх, а полное, безоговорочное доверие. И желание.