Одежда мешала, была лишней. Он снимал её с неё медленно, почти благоговейно, за каждым движением следя за её реакцией. Его огромные, грубые руки были невероятно нежны. Когда с неё соскользнул его же собственный свитер, он задержал на нём взгляд, будто прощаясь с последним барьером.
Она помогала ему, стягивая с него футболку, и её пальцы дрожали, скользя по рельефу шрамов и мышц. Каждое прикосновение было для неё открытием, для него — исцелением.
Потом не было больше слов. Были только звуки: их прерывистое дыхание, смешивающееся воедино, потрескивание поленьев, тихие вздохи, которые он вырывал у неё каждым новым прикосновением. Он изучал её тело, как неизведанную землю, а она с удивлением обнаруживала, что под его суровой оболочкой скрывается такая бездонная, почти пугающая нежность.
Камин освещал их движущиеся тени на стене, сплетённые в единое целое. Он смотрел на её лицо, искажённое наслаждением, чувствовал, как её ногти впиваются в его спину, и знал, что это уже навсегда. Он уже не мог бы отпустить её, даже если бы захотел. Она стала частью его самой тёмной и самой светлой ночи.
Когда всё закончилось, их тела были влажными, а дыхание сбившимся. Он не отпустил её, а перевернулся на бок, притянув к себе так, чтобы её спина плотно прилегала к его груди, а её голова лежала на его руке. Он накрыл их обоих сброшенным с дивана пледом.
Огонь в камине догорал, отбрасывая последние тёплые блики на их сплетённые ноги. Он прижал губы к её мокрому от пота виску.
— Всё, — прошептал он хрипло, и в этом слове теперь не было приказа, а лишь констатация факта. Окончательная и бесповоротная. — Теперь ты точно никуда от меня не денешься.
Она засмеялась — тихо, счастливо, устало — и прижалась к его груди. Его рука лежала у неё на животе, пальцы слегка вдавливались в кожу.
Через некоторое время она приподняла голову, её глаза в полумраке блестели озорно.
— Знаешь, — начала она, голос её был хрипловат от усталости и недавних эмоций. — Если бы я знала раньше, что ты такой… в постели… я бы, наверное, соблазнила тебя ещё в тот первый день, когда ты ворчал на мои книги, разбросанные в гостиной.
Он замер на секунду, потом его грудь под её щекой вздрогнула от сдавленного смеха. Низкого, хриплого, настоящего.
— Дурочка, — пробурчал он, но в его голосе сквозь привычную грубость пробивалась нежность. — Я бы всё равно не поддался. Пришлось бы долго мучить.
— Мучил бы, — согласилась она весело, целуя его в ключицу. — Но я бы терпела. Как героиня.
Он снова фыркнул, но его руки обняли её крепче.
— Замолчи и спи.
— Пол жёсткий, — напомнила она, вдруг осознав это. — И камин почти погас.
Он вздохнул, как человек, принявший неизбежное.
— Вставай. Пойдём.
— Куда? — спросила она, хотя уже догадывалась.
— В твою комнату, — сказал он просто, как о само собой разумеющемся. — Твой матрас мягче. И окно там не дует.
Он поднялся, легко подхватил её на руки вместе со спутанным пледом и, словно неся что-то невесомое и драгоценное, понёс через тёмную гостиную в её небольшую, уютную комнату. Он уложил её на кровать, сам устроился рядом, и на этот раз они укрылись не пледом с дивана, а её пуховым одеялом, которое пахло цветочным порошком и ею.
Он притянул её к себе, устроив так, чтобы она лежала, прижавшись спиной к его груди, а его рука покоилась на её талии. Так они и заснули — сплетённые, дышащие в унисон, впервые за долгое время оба чувствуя себя в полной безопасности.
Утром он проснулся от непривычного чувства. Солнечный луч пробивался сквозь щель в занавесках, в комнате было тихо и пусто. Рядом на подушке осталось углубление и едва уловимый тёплый запах. Паника, острая и мгновенная, сжала его горло, прежде чем разум успел заработать. Он резко сел на кровати.
И тут до него донёсся лёгкий стук посуды и запах… кофе? И жареного бекона?
Он встал, натянул брошенные на стул штаны и босиком вышел в коридор. Шум становился отчётливее — исходил с кухни. Он остановился в дверном проёме, застыв, как вкопанный.
Она стояла у плиты, спиной к нему, в одном из его старых свитеров, который болтался на ней, доходя почти до середины бёдер. Босые ноги, растрёпанные утренние волосы, собранные в небрежный пучок. Она что-то напевала себе под нос, переворачивая бекон на сковороде, а рядом на другой конфорке шкворчали яичница. На столе уже стояли две чашки с дымящимся кофе.
Это зрелище показалось ему самым прекрасным, что он видел в жизни. Более прекрасным, чем любой закат, любая победа, любой вид с самой высокой горы. В этой простой, бытовой сцене было столько мира, тепла и… правильности, что у него перехватило дыхание. Всё его существо, всегда настороже, вдруг обмякло, сдалось под натиском этой простой красоты.