Она почувствовала его взгляд, обернулась. И улыбнулась. Не той озорной или нежной улыбкой, что была прошлой ночью, а самой обычной, утренней, немного сонной.
— Доброе утро, — сказала она просто. — Я думала, раз уж ты вчера готовил, сегодня моя очередь. Садись, почти готово.
Он не сел. Он пересёк кухню, подошёл к ней сзади, обнял её за талию и прижался лицом к её шее, туда, где пахло шампунем, сном и теперь ещё беконом. Он не сказал ни слова. Просто стоял так, вдыхая этот запах, чувствуя под ладонями тёплую шерсть свитера и тонкий стан под ней.
Она замолкла, положила свою руку поверх его.
— Всё в порядке? — тихо спросила она.
Он кивнул, пряча лицо в её волосах.
— Всё, — наконец выдохнул он, и в этом одном слове было больше смысла, чем в любых других.
11
Они ели молча, но это молчание больше не было напряжённым или неловким. Оно было насыщенным. Полным.
Он ел методично, сосредоточенно, как делал всё, но сегодня в его движениях не было привычной солдатской жёсткости. Он отламывал кусочки тоста, макал их в желток, и его огромная, покрытая шрамами рука с тонкими белыми линиями-отметинами казалась Энни вдруг не пугающей, а… уязвимой. Такой же, как и он сам в этот момент.
Она наблюдала за ним украдкой, попивая кофе. Было непривычно видеть его таким. Знать его таким.
Он всегда был «тем самым Логаном» — угрюмым, замкнутым, ворчливым соседом, а потом — властным, почти пугающим в своей одержимости мужчиной, который постановил, что она теперь принадлежит ему. Она видела его ярость, его мрачное молчание, его железную хватку. Видела, как он теряет контроль, и как этот контроль оборачивается неистовой страстью.
Но видеть его вот так… Сидящим за кухонным столом в расстёгнутых штанах, с растрёпанными утренними волосами, медленно жующим яичницу… Это было иным. Это был человек. Простой, настоящий, без доспехов. Человек, который только что проснулся в её постели, чьё дыхание она чувствовала на своей шее всю ночь. Человек, чьи губы нашли её губы в темноте не со злостью, а с чем-то таким отчаянно нежным, что у неё до сих пор сводило живот при воспоминании.
Он почувствовал её взгляд, поднял глаза. Не спросил «чего», не нахмурился. Просто посмотрел. И в его обычно тёмных, не читаемых глазах сейчас было что-то спокойное, почти прозрачное. Усталое, но умиротворённое. Как море после шторма.
— Что? — наконец спросил он, и голос его был низким, хрипловатым от сна.
«Что?» — эхом отозвалось у неё внутри. Да всё. Всё было не так. Он был не таким. И она не знала, как к этому относиться. Стоит ли бояться, что этот момент хрупок и вот-вот разобьётся? Или радоваться, что он вообще возможен?
— Ничего, — сказала она, покачивая головой и пряча улыбку в чашке с кофе. — Просто думаю, какой ты… тихий по утрам.
Он фыркнул, отодвигая пустую тарелку.
— Ещё не проснулся, — пробурчал, но в его тоне не было раздражения. Он потянулся через стол, забрал её пустую тарелку, сложил со своей. — И мозги не работают.
Он встал, отнёс посуду к раковине. Его спина, широкая и мощная, была теперь знакомой территорией. Она знала, как под её ладонями напрягались эти мышцы, как они дрожали. И сейчас она видела, как они расслаблены, как он, прислонившись к столешнице, просто смотрит в окно на залитый солнцем задний двор.
Она встала и подошла к нему, обняла его сзади, прижавшись щекой к его лопатке. Он не вздрогнул, не отстранился. Его рука накрыла её руки, сложенные у него на животе.
— А когда проснёшься? — спросила она, её голос приглушён его телом.
— Тогда стану снова ворчливым и невыносимым, — ответил он, но его пальцы начали медленно гладить её костяшки. — Наслаждайся, пока можешь.
Она засмеялась, и смех её вибрировал у него за спиной.
— Я всегда наслаждаюсь, — прошептала она. Потом добавила, уже серьёзнее: — Любым тобой.
Он замолчал. Его пальцы замерли на её руке. Потом он развернулся в её объятиях, заставив её откинуться назад и смотреть ему в лицо. Он смотрел на неё так пристально, так глубоко, будто пытался прочесть её душу через глаза.
— Не надо, — сказал он наконец, тихо и странно сурово. — Не надо привыкать к такому. Я… не всегда могу быть таким.
— А я не всегда могу быть послушной, — парировала она, не опуская глаз.
Он сжал губы, что-то бормоча себе под нос, что звучало как «упрямая дура». Но в его глазах не было гнева. Была та же усталая, обречённая нежность, что и ночью. Он наклонился и поцеловал её в лоб — быстро, почти неловко, как будто делал это впервые в жизни. Потом отпустил и снова повернулся к раковине, включив воду.