— Ладно, — сказал он громче, уже почти своим обычным, ворчливым тоном. — Проваливай отсюда. Будешь мне мешать мыть посуду. Иди… книжки свои читай. Или что ты там обычно делаешь.
— Подожди, — сказала она, уже с порога. — А может… всё-таки прогуляемся?
Он выключил воду, обернулся, удивлённо приподняв бровь.
— Ты же хотела «ничего не делать».
— Прогулка — это почти ничего, — парировала она, улыбаясь. — Тем более, что погода хорошая. А то мы тут засидимся, как два домоседа.
Он вытер руки, глядя на неё с лёгким недоумением, в котором сквозило одобрение. Она меняла правила игры, и ему это нравилось.
— Ладно, — согласился он. — Натягивай что-нибудь потеплее. Ветерок может быть.
Через десять минут они вышли. Погода стояла та самая, осенняя: солнце яркое, но в воздухе витала прозрачная, золотистая прохлада. Он, как и обещал, был «снова ворчливым и невыносимым»: заставил её надеть шапку, проверил, застёгнута ли у неё куртка, и перед выходом ещё раз посмотрел на неё придирчивым взглядом, словно готовящуюся к долгому походу.
Но как только дверь закрылась, а они ступили на усыпанную жёлтыми листьями дорожку, ворчливость куда-то испарилась. Он просто взял её руку в свою. Не сцепил пальцы, а просто обхватил её ладонь своей огромной, тёплой ладонью. Так они и пошли — молча, не спеша, по тихим улочкам их района.
Он вёл её не куда-то целенаправленно, а просто куда глаза глядят. Мимо таких же, как их, старых домов с дымящимися трубами, мимо садиков с облетевшими розами, мимо маленького магазинчика, где они иногда покупали хлеб. Всё было знакомым, обыденным, но сегодня смотрелось иначе.
И пока он шёл, держа её руку, в его голове, обычно занятой расчётами, планами и контролем, шли странные, непривычные мысли.
«Никогда не думал, что так может быть», — пронеслось у него в голове, когда она, улыбаясь, указала на пухлого рыжего кота, греющегося на крыльце. Он никогда не думал, что будет просто так бродить по улице средь бела дня, держа за руку женщину. Что это будет так… просто. Что он не будет сканировать окружение в поисках угроз, а будет смотреть, как ветер играет её волосами из-под шапки.
«Всё так быстро происходит», — подумал он, когда она что-то оживлённо рассказывала про осенний фестиваль, который скоро должен быть в городке. Казалось, только вчера она была просто соседкой, чей смех из-за стены раздражал его тишину. А теперь её рука лежала в его руке, её плечо иногда касалось его плеча, и от этого простого контакта по всему его телу разливалось спокойное, глубокое тепло. Он не планировал этого. Не рассчитывал. Это просто случилось. Свалилось на него, как лавина, и вместо того чтобы задавить, накрыло таким странным, необъяснимым миром.
И самое странное — от этой скорости, от этой неожиданности ему было… хорошо. Не просто спокойно. Хорошо. Тепло и правильно. Как будто какая-то деталь, десятилетиями болтавшаяся не на своём месте, наконец, с лёгким щелчком встала туда, куда нужно.
Она что-то спросила, и ему пришлось вернуться из своих мыслей.
— Что? — переспросил он, нахмурившись.
— Я говорю, может, зайдём в булочную? Пахнет корицей. Купим что-нибудь к чаю.
Он кивнул. «К чаю». Простые, домашние слова. Они зашли. Он, как всегда, встал чуть позади неё, наблюдая, как она выбирает булочки, но теперь это было не наблюдение стража, а просто… присутствие. Он достал деньги, расплатился, взял пакет.
Когда они снова вышли на улицу, она снова взяла его за руку, и он не отпустил её, даже когда им пришлось обойти лужу. Он просто перекинул пакет в другую руку и крепче сжал её пальцы.
Они шли дальше, и Энни, кажется, окончательно прониклась беззаботной атмосферой дня. Она раскачивала их сцепленные руки, как ребёнок, громко вдыхала прохладный воздух и смеялась над каждой мелочью — над белкой, несущей орех, над забавной вывеской в витрине.
— Ты знаешь, ты сегодня выглядишь таким… серьёзным, — сказала она, подпрыгивая, чтобы наступить на особенно хрустящую кучу листьев. — Будто мы не на прогулке, а на очень важном задании. Это забавно.
Он посмотрел на неё, на её сияющее, раскрасневшееся от свежего воздуха лицо. Его собственное выражение, должно быть, и правда было напряжённым — привычная маска сосредоточенности, которую он носил десятилетиями. Он попытался расслабить челюсть.