Воздух в кухне словно сгустился. Логан не изменился в лице, только его взгляд стал острее, а пальцы на боку Энни непроизвольно слегка впились в ткань её свитера. Он вернулся в режим солдата за долю секунды.
— Понял. Пришлёшь детали.
— Пришлю, — подтвердил Чарльз.
Энни почувствовала, как у неё внутри всё сжалось в холодный, тяжёлый комок. Возвращение. Задание. Опасность. Он уедет. Их хрупкий мир, только что построенный за утренним кофе и прогулкой, дал трещину. Она сделала всё, чтобы её лицо осталось спокойным, даже улыбнулась Джин на прощание. Нельзя показывать. Нельзя быть слабостью. Нельзя добавлять ему тяжести.
Когда звонок оборвался, в кухне повисла гулкая тишина. Логан всё ещё держал её за талию, но его взгляд был теперь устремлён в пустоту за окном, в то будущее, которое уже стучалось в дверь.
Энни осторожно высвободилась из-под его руки.
— Чай, наверное, готов, — сказала она слишком бодрым голосом и повернулась к чайнику, чтобы скрыть дрожь в пальцах и внезапно навернувшиеся на глаза предательские слёзы.
12
Она слышала, как он тяжело вздыхает у неё за спиной. Слышала, как его шаги приближаются. Потом его руки легли ей на плечи, тяжёлые и тёплые. Он не говорил «не бойся» или «всё будет хорошо». Он знал, что это будет ложью. Он просто стоял с ней, прижимаясь щекой к её волосам, и его молчание было красноречивее любых слов.
Но она не позволила себе рассыпаться. Взяла глубокий вдох, вытерла глаза тыльной стороной ладони, ещё не оборачиваясь, и налила два крутых пара в чашки.
— С сахаром? — спросила она уже почти нормальным голосом.
— Да, — коротко отозвался он, и руки его наконец отпустили её плечи.
Они пили чай в почти полной тишине. Она рассказывала о чём-то неважном — о том, что видела в магазине новую пряность, о том, как смешно белка гонялась за своим хвостом. Голос её был ровным, улыбка — на месте. Но он видел. Видел, как её взгляд иногда уходит в пустоту, как пальцы слишком крепко сжимают ручку чашки. Видел ту самую трещину, которая прошла по её спокойствию.
Вечером она приготовила ужин — простую пасту. Действовала чётко, механически. На вопросы отвечала, шутила, но смех её звучал немного плоско, как будто из другого помещения. Она старалась. Очень старалась не показывать, как её пугает эта неопределённость, этот надвигающийся отъезд. Старалась быть той самой «послушной», не добавляющей хлопот.
Он сидел напротив, ел, кивал, и всё его существо было сосредоточено не на еде, а на ней. На малейшем изменении в её лице, на каждом вздохе. Его собственная тревога, привычная и знакомая, как старый шрам, отошла на второй план. Её страх — тихий, сдерживаемый — был в тысячу раз хуже.
После ужина они перебрались в гостиную. Она включила телевизор, какой-то старый, безобидный фильм, и устроилась на диване, поджав под себя ноги. Он сел рядом, обнял её за плечи, притянул к себе. Она прижалась, положила голову ему на грудь, уставилась в экран.
Но он не смотрел. Он не мог.
Его мысли были только о ней. Он чувствовал каждое движение её грудной клетки под его рукой, слышал каждый её вздох. Его мозг, обычно анализирующий угрозы и разрабатывающий планы, теперь был занят одним: ей страшно. она пытается быть сильной. из-за меня.
Он думал о том, как всего несколько часов назад она смеялась на улице, как её глаза сияли. А сейчас она замерла, будто ожидая удара. Он ненавидел это. Ненавидел причину. Ненавидел себя за то, что не может дать ей обещание, которое будет правдой. «Я вернусь» — звучало бы как насмешка. В его мире ничего нельзя было гарантировать.
Его рука на её плече сжалась сильнее, почти рефлекторно. Она вздрогнула.
— Всё нормально? — тихо спросила она, наконец отрывая взгляд от телевизора и глядя на него снизу вверх.
Он посмотрел в её глаза и увидел в них то, что она так тщательно прятала — вопрос, надежду и тот самый затаённый страх. Это сломало что-то в нём. Последние остатки дистанции.
— Нет, — хрипло сказал он. — Не нормально.
Он выключил телевизор пультом. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев в камине, который он разжёг раньше. Он развернулся, чтобы смотреть на неё прямо, положив руки ей на бёдра.
— Не надо притворяться, — сказал он прямо, без предисловий.
Энни опустила глаза, её губы дрогнули.
— Я не хочу тебя отвлекать. Ты должен сосредоточиться на задании, а не на…
— На тебе? — перебил он. — Слишком поздно. Ты — единственное, о чём я могу думать. Даже когда уеду.