Мысль была ужасна. Но от неё загорелись глаза в темноте коридора. Это был выход. «Объективный». Её не обвинят в симуляции. Это будет выглядеть как несчастный случай во сне. Она могла сказать, что ворочалась, зацепилась за что-то, швы разошлись... Да, он будет в ярости, но это будет ярость от страха за неё, а не от предательства. И он останется.
Она почти бегом вернулась в свою комнату. Он всё ещё спал, его спина поднималась и опускалась ровно. Она прокралась в ванную, закрыла дверь и включила слабый свет.
Пальцы дрожали, когда она нашла в аптечке маленькие хирургические ножницы. Она закатала рукав пижамы. Бледная линия шва пересекала её кожу. Она прикусила губу, поднесла ножницы к первому узелку. Боль, когда она просунула остриё под нить и резко дёрнула, была острой и жгучей. Она подавила стон. Из-под шва выступила капля крови.
Второй шов дался легче — её руки действовали уже автоматически, отрешённо. Третий, четвёртый... С каждым разорванным швом из ранки сочилось всё больше тёмно-красной крови. Она не пыталась её остановить, позволяя ей стекать по руке и капать на белый кафель раковины. Картина была именно такой, как она хотела — тревожной, но не катастрофической.
Когда последний шов был удалён, она оценила результат. Длинная, слегка зияющая ранка кровоточила ровно так, как нужно. Она промокла её полотенцем, оставив яркие алые пятна, и выбросила окровавленную вату и нитки в унитаз, спустив воду. Затем тщательно вымыла раковину, уничтожив следы. Осталось только забинтовать руку небрежно, так, будто она сделала это наспех, в полусне.
Вернувшись в спальню, она увидела, что он не шелохнулся. Она осторожно легла на своё место, положив забинтованную руку поверх одеяла, на виду. Боль пульсировала в такт сердцебиению, но это было ничто по сравнению с леденящим страхом, что она только что совершила.
Теперь нужно было ждать. Ждать, пока утром он проснётся и увидит. Ждать, пока сработает сигнализация или она сама «обнаружит» проблему. Она закрыла глаза, изображая сон, но каждый нерв в её теле был натянут. Она прислушивалась к его дыханию, к первым звукам пробуждающейся школы за окном, к тиканью часов.
Она солгала ему. Подставила. Сыграла на его самых глубоких страхах. И если он узнает правду... Но она заставила себя не думать об этом. Она думала только о том, что через несколько часов он не сядет в самолёт. Он останется. Здесь. С ней. А значит, всё, что она сделала, того стоило.
Первые лучи утра окрасили комнату в бледные тона. Он проснулся, как всегда, мгновенно. Его взгляд сразу упал на нее, на ее руку, лежащую поверх одеяла. На алом пятне, расползающемся по бинту.
Тихий, хриплый стон вырвался у него из груди. Он был на коленях у кровати в одно мгновение.
— Энни. Энни, проснись.
Она притворилась, что просыпается, моргнула, увидела его бледное, искаженное страхом лицо.
— Что? Что случилось?
— Рука, — выдавил он, его пальцы уже тянулись к бинту, но боялись коснуться. — Твоя рука.
Он размотал бинт, и его лицо исказилось, увидев зияющую рану. Он не задавал вопросов. Он выбежал из комнаты, и через минуту в дверь ворвался Хэнк с медицинским чемоданчиком. Логан стоял над ним, как мрачная тень, пока Хэнк промывал, обезболивал и зашивал рану заново. Его челюсть была сжата так, что, казалось, вот-вот треснут зубы.
— Как это могло произойти? — сквозь зубы процедил Логан, когда Хэнк закончил.
— Ослабленные ткани... возможно, во сне зацепилась... — начал Хэнк, но его голос звучал неуверенно. Он бросил быстрый, почти незаметный взгляд на Энни, в котором читался немой вопрос и укор. Он что-то подозревал.
— Карантин, — коротко бросил Логан, не слушая объяснений. — Наблюдение. Я остаюсь.
Все шло по ее плану. Он оставался. Но теперь, глядя на него, Энни не чувствовала ни облегчения, ни победы.
Все шло по её плану. Он оставался. Но теперь, глядя на него, Энни не чувствовала ни облегчения, ни победы.
Он не сидел с ней. Он метался по комнате, как зверь в клетке. Подойдёт к окну — посмотрит на пустующую вдали взлётную полосу. Стукнет кулаком в косяк — тихо, но так, что дрогнула стена. Вернётся к кровати, поправит одеяло, которое не нуждалось в поправке, посмотрит на её бледное лицо, и в его глазах будет бушевать настоящая буря: беспомощность, досада, тревога и та самая яростная преданность, которая теперь работала против него самого.
Он нервничал. Не скрывал этого. Его тишина была громче крика. Он сжимал и разжимал кулаки, его взгляд то и дело ускользал на часы. Он был здесь, но всем существом рвался туда, где его ждала работа, долг, возможно, опасность. И он рвался не потому, что не хотел быть с ней. Он рвался потому, что так было правильно. Так было по-его. А она, своей ложью, сломала этот хрупкий механизм.