Она лежала и с каждым его шагом, с каждым тяжёлым вздохом чувствовала, как внутри нарастает гнетущее, удушающее чувство вины. Она заковала его. Не в четыре стены, а в свои собственные манипуляции. Она превратила его сильнейшее чувство — желание защитить её — в цепь. И теперь он, этот сильный, не знающий преград мужчина, был разорван пополам, мечась между ней и самим собой.
Он ни о чём не догадывался. Он видел только результат: её страдание, её уязвимость. И это заставляло его оставаться. И мучиться.
Когда Хэнк, закончив перевязку и пробормотав что-то о наблюдении, вышел, в комнате стало ещё тише и ещё невыносимее. Логан подошёл к кровати и сел на краешек, положив свою большую руку рядом с её здоровой.
— Всё будет хорошо, — сказал он, но голос его звучал глухо, как будто слова были выдавлены из него прессом. Он пытался её утешить, а сам нуждался в утешении больше неё.
Энни посмотрела на его руку — могучую, покрытую шрамами, которая сейчас лежала так беспомощно. И она поняла, что больше не может этого выносить. Не может быть причиной его внутренней пытки.
Она набрала воздуха в лёгкие, заставив голос звучать ровно.
— Логан.
Он поднял на неё взгляд.
— Слушай меня. И не перебивай.
Он нахмурился, но кивнул.
— Я вижу, как тебе тяжело. Я вижу, что ты не здесь. И я не хочу, чтобы ты оставался вот так. Из чувства долга ко мне. — Она сделала паузу, глотая комок в горле. — Твоё настоящее дело — там. Ты должен уйти.
Он резко вскинул голову.
— Что? Нет. Ты ранена, ты...
— Я буду в порядке, — перебила она, уже тверже. — Хэнк здесь. Школа — безопасное место. А ты... ты будешь здесь телом, а душой — там. И от этого тебе будет только хуже. И мне — тоже.
15
Он замер. Его взгляд стал пристальным, сканирующим. Он искал в её глазах ложь, истерику, слабость. Но видел только твёрдое, мужественное сожаление и... любовь. Ту самую любовь, которая готова отпустить, а не приковать к себе.
Он взял её руку, прижал ладонь к своим губам и закрыл глаза. Дышал тяжело.
— Ты уверена?
— Да. Совершенно.
Он кивнул, один раз, резко. Потом встал. Его движения вдруг обрели привычную, мощную целеустремлённость. Он взял свой вещмешок, накинул куртку. Он снова был собран, целен. Решение было принято, и оно принесло ему облегчение.
Он подошёл к кровати в последний раз, наклонился и поцеловал её — не в лоб, а в губы. Коротко, но со всей той силой и обещанием, которые она в нём любила.
— Жди, — сказал он, и в этом слове теперь не было горечи, а была только стальная уверенность. — Я скоро.
И он ушёл. Не оглядываясь.
Энни осталась лежать, слушая, как затихают его шаги, а потом — отдалённый рокот взлетающего самолёта. Она закрыла глаза. Сделано.
В комнату осторожно вошёл Хэнк, неся чашку чая. Поставил её на тумбочку и тяжело вздохнул, усаживаясь в кресло у кровати.
— Ну что, — начал он без предисловий, его голос звучал устало и с упрёком. — Достигла чего хотела? Устроила себе небольшой адреналиновый кризис, напугала его до полусмерти, а потом... отпустила? Я ничего не понимаю.
Энни открыла глаза. Она не стала притворяться, что не понимает, о чём он.
— Я... не думала, что будет так тяжело смотреть на это, — тихо призналась она. — Видеть его таким. Запертым здесь из-за меня. Из-за лжи.
Хэнк снял очки и протёр глаза.
— Так зачем было начинать? Я же сказал тебе — это худшая идея. Ты думала, он будет сидеть с тобой и держать за ручку, счастливый, что отмазался от работы? Это Логан. Он не умеет сидеть на месте, когда где-то есть дело, требующее его участия. Ты подложила ему свинью самым жестоким способом — через его же чувства к тебе.
— Я знаю, — прошептала она, и голос её дрогнул. — Я просто... так боялась. Мне казалось, если он уедет, я сойду с ума. А когда он остался... я увидела, что свожу с ума его. И это было в тысячу раз хуже.
Хэнк смотрел на неё, и гнев в его глазах понемногу сменился усталым недоумением.
— Вот в этом я и не могу разобраться. Если уж пошла на такое, почему не довела до конца? Почему не наслаждалась своей «победой», пока он рядом? Зачем отправила его? После всего этого цирка?
Энни долго молчала, глядя в потолок.
— Потому что я люблю его, — наконец сказала она очень просто. — Не того, кого можно привязать к кровати. А того, кто он есть. С его долгом, с его яростью, с его непоседливостью. Я попыталась сделать из него кого-то другого. Удобного. И чуть не сломала. Отправить его — это была не манипуляция. Это было... извинение.