Она говорила так, будто они с Логаном всю ночь пролежали в обнимку, строя эти планы, а не провели ее в ледяном молчании по разные стороны стены из обид и страхов.
Чарльз кивал, явно довольный.
— Прекрасная идея. Обустройство дома — это особое удовольствие. А что скажешь ты, Логан? Водопровод в порядке? Камин не дымит?
Все взгляды обратились к нему. Под столом его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Он видел, как Энни, не меняя выражения светлой заинтересованности на лице, чуть замерла, ожидая его ответа. В ее глазах, мельком на него брошенных, не было ни вызова, ни мольбы. Была пустота. И идеально отрепетированная роль.
Она строила стену. Прямо здесь, при всех. Красивую, прочную стену из нормальности. Чтобы никто не догадался. Чтобы не было неловких вопросов. Чтобы защитить... что? Его? Их? Себя от жалости?
— Вода горячая, — хрипло выдавил он наконец, глядя в свою чашку. — Бассейн... тоже.
Это был намек только для нее. На его жалкую попытку вчера. Но она даже не дрогнула.
— Вот и славно! — Джин рассмеялась. — Главное для Логана — чтобы не простудиться.
Все заулыбались. Разговор перекинулся на другие темы. Энни включилась в обсуждение новых учебных программ, ее смех звучал естественно и звонко.
Логан сидел, как на иголках. Он чувствовал себя обманутым, ошарашенным и странно... одиноким. Она украла у них их ссору. Их боль. Их неловкость. Заменила это вот этим — гладким, удобным для всех спектаклем. Она сделала вид, что все в порядке. И самым ужасным было то, что часть его, та самая, что боялась конфликтов и «разборок», чувствовала жалкое облегчение. Не нужно ничего объяснять Чарльзу. Не нужно видеть сочувствующие взгляды Джин. Можно просто... сделать вид, что так и было задумано.
Но другая часть, та, что шла к ее двери ночью, понимала: эта игра была страшнее любой ссоры. Потому что ссору можно было закончить. А эта роль, которую она взяла на себя, могла затянуться. Могла стать новой реальностью. Реальностью, где они — милая парочка, обустраивающая свой домик, а не два раненых зверя, которые не знают, как жить с трещиной между ними.
Он поднял на нее взгляд. Она чувствовала его взгляд, но не отвечала. Она аккуратно мазала маслом булочку, смеялась шутке Хэнка, и была совершенна в своей лжи. Лжи, в которую, казалось, она уже почти поверила сама.
И Логан понял, что сегодняшняя поездка за посудой будет для него не испытанием на прочность, а казнью. Медленной и изощренной. Потому что ему придется играть вместе с ней. И он не знал, хватит ли у него сил играть так же хорошо.
18
Логан машинально доел свой бекон. Вкус был как у опилок. Он слышал, как Энни договаривается с Хэнком взять один из вездеходов, как обсуждает с Джин лучшие магазины для домашнего уюта. Каждое ее слово было кирпичиком в той самой стене, и он сидел по ту сторону, отрезанный не молчанием, а этим жутковатым, жизнерадостным фарсом. Когда завтрак стал подходить к концу, она наконец посмотрела на него прямо. Улыбка не дрогнула.
— Логан, ты готов? Думаю, стоит выдвигаться, пока народ не расхватил все хорошие сковородки в «Хаусхолде».
Ее тон был легким, шутливым, словно они частенько вот так вместе выбирали сковородки. Словно вчера ничего не было. Он кивнул, коротко, и поднялся из-за стола, отодвинув стул с таким скрежетом, что Чарльз на мгновение отвлекся от разговора. Энни же, словно не замечая, уже собирала свою сумку, бросив на прощание всем воздушное «До вечера!». Они вышли к гаражу молча. Только когда дверь столовой закрылась за ними, и они остались в прохладной полутьме каменного коридора, он позволил маске сползти.
— Что за чертов цирк там был? — вырвалось у него, голос низкий и хриплый.
Она не замедлила шага, продолжая идти к выходу.
— Цирк? Не понимаю, о чем ты. Завтрак как завтрак.
— Энни. Хватит. — Он шагнул вперед, перегородив ей путь. — Ты делала вид, что у нас все в порядке.
Она наконец остановилась и подняла на него взгляд. И в этот миг он увидел это: за гладкой поверхностью ее глаз бушевало море. Гнев, боль, обида — все это было там, живое и пульсирующее. Она не успокоилась. Она просто... законсервировала это.
— А что я должна была делать, Логан? — спросила она тихо, но каждая буква была отточенной, как лезвие. — Разрыдаться в тарелку с овсянкой? Объявить всем, что наш великий подарок превратился в тыкву, потому что ты увидел в нем не дом, а полигон для отработки вторжения? Ты предпочитаешь прятаться. Я предпочитаю... сохранять лицо. Или ты хочешь, чтобы все начали суетиться вокруг нас с вопросами и советами?