Она положила свою руку в его протянутую ладонь. Его пальцы были прохладными и удивительно нежными. Он притянул ее к себе — не близко, соблюдая почтительную дистанцию, но достаточно, чтобы вести. Его вторая рука легла на ее талию уверенно, но без нажима.
И они закружились. Медленно, плавно, под эту неспешную, сладкую музыку. Эрик вел безупречно, его движения были отточенными и грациозными, будто он танцевал на балах другой эпохи. Энни просто отдалась течению, позволив вести себя. Она закрыла глаза, чувствуя ритм, тепло его руки, запах его дорогого одеколона, смешанный с дымом виски.
Мысли остановились. Не было прошлого, не было будущего. Не было стеклянных стен, которые нужно было бояться или защищать. Не было пустого места рядом, которое нужно было заполнить. Была только музыка, тепло лампы, вкус сыра на языке и твердая, уверенная рука, ведущая ее в этом медленном, красивом круге.
Ей было хорошо. По-настоящему, глубоко хорошо. И в этот момент это было все, что имело значение.
Эрик смотрел на ее расслабленное лицо, на легкую улыбку, тронувшую ее губы, и в его глазах светилось тихое удовлетворение. Он дал ей это — несколько мгновений чистого, бездумного покоя. Островок нормальности в море ее боли.
Песня закончилась. Они замерли, все еще в легких объятиях, пока не заиграла следующая — более быстрая, ритмичная. Эрик вздохнул с преувеличенной серьезностью.
— Увы, моего хореографического образования хватило ровно на один медленный танец. Боюсь, на этом мои способности исчерпаны.
Они рассмеялись и разошлись. Вечер длился еще какое-то время — они доели закуски, допили виски, болтая о пустяках. Но танец остался в воздухе — как заклинание, как доказательство, что в этих стенах возможна не только боль, но и простая, легкая радость.
Когда часы показали далеко за полночь, а вторая фляжка Эрика опустела, он смотрел на Энни с новой, спокойной улыбкой на лице, уже не прячущей усталость под маской бодрости.
— Кажется, наше импровизированное новоселье подошло к концу, — сказал он, осторожно собирая пустые стаканы. — Тебе нужно отдыхать. Первая ночь в новом доме — важный ритуал.
Энни хотела возразить, предложить ему вернуться в школу, но он предупредил ее.
— А я, если позволишь, останусь здесь. На диване. — Он указал на новый, еще жесткий диван. — Во-первых, неразумно оставлять тебя одну в первый вечер в таком... стратегически сложном месте. — В его глазах мелькнула привычная стальная искорка. — А во-вторых, мой старый позвоночник уже не так рад креслу в самолете, как раньше. Диван покажется ему раем.
Он говорил это таким тоном, что спорить было бесполезно. И, признаться, Энни было невероятно спокойно от мысли, что она не останется здесь в полном одиночестве. Что кто-то, пусть даже на диване, будет внизу.
— Хорошо, — согласилась она. — Но диван действительно жесткий. Я принесу тебе подушки и одеяло.
— Подушки я, пожалуй, приму, — уступил он с достоинством. — Одеяло у меня свое. — Он жестом вызвал к себе из угла комнаты свой темный, тяжелый плащ, который мягко опустился на спинку дивана. — Он согревает лучше любой шерсти. Старая технология.
20
Устроив его на ночлег (Эрик с серьезным видом «инспектировал» подушки и одобрительно кивал), Энни поднялась наверх, в главную спальню. Она услышала, как внизу гасится свет, остается только тусклый ночник на кухне, и как тяжелое тело укладывается на диван с тихим, довольным вздохом.
Впервые за долгое время она заснула почти мгновенно, не ворочаясь от тревожных мыслей, не прислушиваясь к скрипам нового дома. Он охранял ее сон. В прямом и переносном смысле.
Утро началось рано. Солнце только начало золотить верхушки деревьев за окном, когда Энни проснулась от слабого, но отчетливого запаха кофе и чего-то жарившегося. Она накинула халат и спустилась вниз.
На кухне царил порядок. Эрик, уже одетый в темные брюки и простую темную рубашку с закатанными до локтей рукавами, управлялся у плиты. Кофеварка булькала, выпуская ароматные клубы пара, а на сковороде шипели яйца с ветчиной и овощами.
— Доброе утро, — сказал он, не оборачиваясь, будто чувствовал ее присутствие. — Я надеюсь, омлет — приемлемый вариант для завтрака перед трудовым днем? Уроки, как я помню, у тебя начинаются без четверти девять.
— Эрик, ты не должен был... — начала она, пораженная.
— Вздор, — прервал он, ловко переворачивая омлет на тарелку. — Гость, который остается на ночь, обязан внести свой вклад. Особенно если у хозяйки напряженный график. Садись. Кофе готов.