Логан медленно подошёл к койке, глядя на её спокойное, отстранённое лицо. Она не просто спала. Она отсутствовала. И его слова, его действия, загнали её в эту внутреннюю ссылку.
— Эрик, — сказал Логан, не оборачиваясь. — Твои игры... твои провокации... они привели к этому.
В комнате повисла напряжённая тишина. Эрик не стал отрицать.
— Возможно. Но это также вскрыло правду. О ней. И о тебе. Теперь вопрос не в том, кто виноват. А в том, сможешь ли ты стать тем, кто вытащит её обратно. — Он повернулся к выходу. — Моя работа здесь сделана. Дальше — ваша.
Он ушёл, оставив их в тяжёлом молчании, нарушаемом только тихим писком аппаратуры.
Логан не отходил от койки. Часы растянулись в неподвижную, напряжённую вахту. Он молчал, его взгляд был прикован к мониторам, фиксирующим слабую, но стабильную жизнь её тела. Хэнк периодически заходил, что-то проверял, менял капельницу с питательным раствором. Чарльз оставался в углу, его лицо было сосредоточено — он непрерывно, но осторожно зондировал пустоту, где должна была быть Энни.
К полуночи на мониторе Хэнка наконец мелькнула обнадёживающая зелёная кривая.
— Температура медленно поднимается. 35.1, — пробормотал он. — Метаболизм потихоньку выходит из ступора. Тело, кажется, решает, что можно возвращаться.
Логан лишь кивнул, не в силах разжать челюсти. Возвращение тела было хорошо. Но где был она?
— Логан, — мягко сказал Чарльз. — Ты весь в грязи и поту. Иди, приведи себя в порядок. Хотя бы на двадцать минут. Я останусь с ней. Ничего не случится.
Логан хотел отказаться, но его собственное тело, измождённое адреналином и часами неподвижного сидения, протестовало. Он взглянул на Энни. Её лицо казалось чуть менее восковым.
— Двадцать минут, — хрипло согласился он и, скрипя каждым суставом, поднялся. Его последний взгляд перед уходом был обещанием: Я вернусь.
Когда дверь закрылась за ним, в медблоке остались только тихое жужжание аппаратов, Хэнк за своим пультом и Чарльз. Профессор подкатил вплотную к койке. Теперь, когда мощное, тревожное присутствие Логана немного отступило, тишина стала иной. Более... восприимчивой.
Чарльз закрыл глаза, на этот время отключив все фильтры, всю осторожность. Он не просто искал её присутствие. Он пытался проскользнуть в ту самую пустоту, которую она создала. Он представлял себя тончайшей нитью, каплей света, просачивающейся в абсолютную тьму.
И в этот раз... что-то дрогнуло.
Не мысль. Не образ. Скорее, ощущение. Как лёгкая рябь на поверхности неподвижного озера. Он ухватился за это ощущение и пошёл за ним, мягко, как за нитью Ариадны.
И тогда его разум наконец провалился сквозь щель в её броне.
Это было не сознание. Это был океан. Океан боли.
Он почувствовал не отдельные мысли, а целые пласты эмоций, перемешанных в густой, удушающий туман. Всепоглощающий страх — не за себя, а страх быть брошенной, оказаться недостаточной. Глухую, рвущую душу обиду — не на Логана, а на саму себя, за свою наивность, за свою веру в сказку. Стыд — жгучий, унизительный стыд за свои слёзы, за свою слабость, за то, что позволила себе так открыться и быть сломленной.
А ещё — холод. Леденящий, пронизывающий холод одиночества, такого полного, что в нём терялось само понятие времени и пространства. И тишину. Не мирную, а мёртвую тишину, в которой замерли все надежды.
Это было невыносимо. Чарльз, видевший самые тёмные уголки человеческой психики, едва не отшатнулся. Это была агония души, доведённой до предела и решившей, что единственное спасение — перестать чувствовать вообще. Перестать быть.
Он увидел обрывки. Стеклянные стены, которые казались не окнами в мир, а огромными, насмешливыми глазами, наблюдающими за её крахом. Фигуру Логана, уходящую в темноту, — не злую, а просто... уходящую. И самое страшное — свою собственную мысленную картину: она, маленькая и никому не нужная, в огромном, пустом, прекрасном доме-подарке, который стал символом всего, чего она не смогла достичь.
«Я просто не... достаточно», — эхом прокатилось в этом психическом хаосе. Не достаточно сильная, не достаточно красивая, не достаточно важная, чтобы ради неё кто-то поборол свой страх.
Слезы выступили на глазах Чарльза. Он не плакал от жалости. Он плакал от пронзительной, чистой эмпатии к этой чудовищной боли, которую он сейчас чувствовал всем своим существом. Он понял Эрика. Это была мутация. Мутация отчаяния. Способность к абсолютному самоуничтожению, чтобы избежать боли.