Энни закрыла дверь изнутри, прислонилась к ней лбом и постояла так минуту. Потом подошла к кровати, упала лицом в подушку и замерла.
Не плакала. Просто лежала, чувствуя, как стучит сердце. Медленно. Устало.
«Я всё помню», — подумала она.
Каждое слово. Каждый взгляд. То, как он сказал: «Я боюсь, что однажды сделаю тебе больно. Боюсь, что ты ждёшь от меня того, чего я не могу дать». И как посмотрел — виновато, зло, испуганно.
И как она ответила: «А ты не боишься, что я уже жду?»
И его молчание.
Это молчание было хуже любого удара.
Она помнила, как выбежала в лес. Как споткнулась о корень. Как села под дубом, обхватив колени, и твердила себе: «Ничего страшного. Просто испугался. Просто не умеет иначе».
Но внутри уже рос холод. Холод понимания, что её любви недостаточно. Что она не может вылечить того, кто не хочет лечиться.
А потом — пустота. Провал. И этот странный, ледяной океан, в котором не было ни времени, ни боли, только бесконечная тишина.
Она помнила и это.
Всё.
До мельчайшей детали.
К ужину Энни спустилась.
Она привела себя в порядок — умылась, расчесала волосы, надела чистую футболку. Лицо оставалось бледным, но она хотя бы не выглядела как призрак.
Джин ахнула, увидев её на пороге столовой.
— Энни! Тебе нельзя вставать!
— Мне можно, — спокойно ответила Энни. — Я не больна. Я просто устала.
Она села за стол, рядом с Шоном и Рейн (дочь Криса, тихая девушка с контролем погоды). Логан сидел напротив, на другом конце стола. Их взгляды встретились на секунду — Энни первая отвела глаза.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил Хэнк, разливая суп.
— Нормально. Спасибо, что постирали мои вещи.
— Хэнк постарался, — улыбнулась Джин.
— Молодец, Хэнк, — кивнула Энни и взялась за ложку.
Она ела медленно, но с аппетитом — организм требовал своё. Шон о чём-то шутил, Рейн смеялась, Джин рассказывала про новую систему тренировок. Энни кивала, улыбалась в нужных местах, задавала вопросы.
Нормальная девушка. Нормальный ужин. Нормальная жизнь.
Логан не притрагивался к еде. Он смотрел на неё — на то, как она не смотрит на него. На то, как её плечи напряжены, даже когда она смеётся. На то, как она облизывает губы, когда нервничает — старая привычка, которую она не замечала.
Он знал это лицо. Она делала вид.
Когда все перешли к чаю, Логан поднялся, обошёл стол и сел на свободный стул рядом с ней.
— Энни.
Она подняла глаза. Спокойные, чистые, ничего не выражающие.
— Да?
— Мне нужно с тобой поговорить.
— Конечно. — Она отставила чашку. — О чём?
Логан замялся. Он не ожидал, что она будет так… вежлива. Так пуста.
— О том, что случилось. В лесу.
— В лесу? — Энни наморщила лоб, изображая попытку вспомнить. — Я… я заблудилась, да? Нашла какое-то место и, кажется, отключилась. Хэнк сказал, что это была защитная реакция организма. Обезвоживание, стресс. Всё, наверное, из-за усталости.
— Ты не просто заблудилась, — сказал Логан тихо, чтобы никто больше не слышал. — Ты ушла после того, как мы…
— Мы что? — Энни моргнула с самым невинным видом. — Мы разве ссорились? Я не помню.
Логан замер.
— Не помнишь?
— Нет. — Она покачала головой. — Последнее, что я помню — это тренировка с Эриком. А потом я очнулась в медблоке. Всё остальное — белое пятно.
Она смотрела ему прямо в глаза. Спокойно. Без намёка на ложь.
Но Логан знал. Он вырос среди лжецов. Он научился отличать правду от вымысла по микроскопическим движениям — дрожи ресниц, расширению зрачков, частоте дыхания.
Она врала.
И врала искусно.
— Ладно, — сказал он, отодвигая стул. — Если вспомнишь — дай знать.
— Обязательно.
Он вернулся на своё место. Сесть обратно за стол. Взять вилку. Сделать вид, что он ест.
Но он не видел еды. Он видел её — ту, которая сидела в двух метрах и улыбалась Шону, будто ничего не случилось.
И это было страшнее её исчезновения.
Потому что она исчезла снова. Но теперь — выборочно. Стерев его. Их ссору. Всё, что могло причинить боль.
«Она всё помнит, — понял Логан. — И выбрала забыть. Но человека не выбирают. Выбирают — забыть или помнить. Она выбрала забыть меня».
Вечер тянулся медленно.
Энни помогла Джин убрать посуду, поболтала с Рейн о погоде (иронично — с девушкой, которая умела её менять), посмеялась над шуткой Шона. Когда часы пробили десять, она потянулась и объявила, что идёт спать.
— В свою старую комнату, — добавила она. — Надеюсь, никто не против?
— Конечно, милая, — кивнул Чарльз. — Твоя комната всегда за тобой.