Иногда Люба, грациозно усевшись на краю скамейки, доставала из футляра виолончель и изящными движениями смычка вызывала глубокие протяжные звуки какой-нибудь сюиты Баха, Сен-Санса или Марена Маре. Мимо проходили прохожие, с интересом поглядывая на то, как она, закрыв глаза, медленно водит смычком по струнам виолончели. Дети замирали перед ней и с приоткрытым ртом, затаив дыхание и почти не моргая, внимали низким вибрирующим звукам. В теплой вечерней июньской тишине эти протяжные мелодии томно струились в сонной листве лип и кленов над нашими головами, над благоухающими цветами, над Лебяжьей канавкой, и уходили куда-то в даль к Марсовому полю. Казалось, что музыка исходила не из виолончели, а из тела Любы.
Я сидел на краю скамейки, смотрел на ее профиль, слушал тянущиеся стонущие вибрации и думал: «Полубогиня играет божественную музыку. Как же я ее люблю! Наверное хорошо быть такой виолончелью — усесться удобно между ее колен и, завесив на них руки и запрокинув голову, снизу смотреть на ее лицо, ниспадающие длинные черные локоны, блеск глубоких карих глаз, вишневые чуть припухшие губы… Она пальцами левой руки касается твоих волос словно струн на грифе, а правой поглаживает по груди».
Да, тогда мне не мешала ни ее виолончель, ни тяжелая сумка с нотами, ни сама музыка, которую она любила не меньше, а может быть даже и больше, чем меня.
К сожалению, это было достаточно давно. С тех пор уже многое изменилось. Сейчас она то ли в Сиднее, то ли в Канберре. Наша квартира на Тверской пуста. А я с Игорем здесь — бреду по вечернему Питеру. Скоро уже закончатся белые ночи.
Мы дошли до Дворцовой площади, каждый думая о своем. Моя машина остановилась.
— Олег Юрьевич, я дальше не имею права ехать, — проговорил мне электронный водитель с телефона на запястье. — Какие будут распоряжения?
— Останься пока здесь.
— Слушаюсь, — ответил он мне и машина заснула у высокого бордюра, выключив аварийные.
На площади как всегда было много народу — в основном приезжие и туристы. Некоторые фотографировались с дамами в длинных платьях с корсетом и фижмами или с кавалерами в камзоле и треуголке на голове времен Петра Первого. У колонны жонглировали студенты циркового училища. Из арки Генштаба эхом доносились звуки гитары. Молодые пары со счастливыми лицами, никуда не торопясь, обнявшись или держась за руки, брели в сторону Невы или, наоборот, в сторону Невского проспекта. Дети ездили на роликовых коньках, электронных скейтбордах или ловили светящиеся шарики, выпускаемые роботами-няньками. Так же, как и в наши студенческие времена, миловидные девушки с красивыми рысаками предлагали проехаться верхом.
Мы неспешно дошли до Дворцового моста. У меня на браслете пикнуло сообщение.
«Я у твоей двери :-)» — писала мне Вера.
Я выслал ей смайлик в ответ и сказал в телефон:
«Мария, можно открыть дверь».
На экране моего телефона показалось изображение, видимое «глазами» гувернантки. Выехав из своего бокса, она подъехала к двери и нажала на кнопку электронного замка. Двери открылись. Вера вошла внутрь.
— Мария, ты свободна, — сказал я.
— Да, Олег Юрьевич, — ответила она и я ее глазами увидел весь путь возвращения в бокс.
— Игорь, извини! Мне нужно уже ехать, — обратился я к своему другу.
— Да, конечно, — улыбнулся он, видимо понимая, почему.
— Тебя подвезти? — спросил я, в душе надеясь, что он откажется.
— Нет, нет, Олег. Спасибо! Я пройдусь пешком, — улыбаясь, ответил он.
— Ну, Игореха, давай! — пожал я ему руку и мы обнялись. — Будем на связи.
— Да, будем на связи, — улыбаясь, ответил он и энергично пошел по Дворцовой набережной в сторону Лиговки, на которой он жил в коммуналке.
— Татьяне привет! — крикнул я вдогонку.
— Спасибо! Передам! — развернувшись и делая несколько шагов задом наперед, махнул он мне рукой.
«А я ведь его даже не спросил о том, как Татьяна, как сын и дочь» — спохватился я. «Ну, я ему попозже позвоню», — успокоил я себя.
Через минуту подъехала моя машина и повезла меня домой в технополис.
«Мда, андроид так никогда не сыграет», — размышлял я, удобно устроившись в кресле своей машины и вспоминая вечера в Летнем саду с Любой. «Нет, он, конечно, будет водить смычком по струнам или нажимать на клавиши фортепьяно и это будет даже очень похоже на то, как играет человек. Но это не будет настоящей музыкой. Это будет всего лишь хорошая имитация или просто поп-арт. Слушая такую музыку или глядя на картины, произведенные роботами, мне обычно вспоминается Энди Уорхол и его знаменитые консервные банки с супом Кэмпбелл или разноцветные портреты Мэрилин Монро. Некоторые любят нечто такое. Но для меня это просто китч.