Она не ответила. Не могла. Она чувствовала, как по её щекам текут слёзы. Тихие, безудержные. Она не рыдала, как раньше, от гормонов или недостатка сока. Это были слёзы осознания. Осознания того, что она абсолютно не готова.
— Я… я не справлюсь. — выдохнула она, не глядя на него. — Я всё продумала. Каждый шаг. Каждый возможный сценарий. Но я не учла… себя. Я не знаю, какой я буду матерью. А что, если я окажусь плохой? Что, если мой разум откажется обрабатывать эти данные? Что, если я не смогу его любить… правильно?
Льюис переступил порог. Он не бросился её утешать, не стал говорить, что всё будет хорошо. Он просто подошёл и встал рядом, глядя на идеальный порядок, который она создала.
— Помнишь, как мы собирали вот это? — он кивнул на кроватку-трансформер, которую она выбирала три недели, сравнивая рейтинги безопасности и отзывы педиатров. — Ты тогда сказала, что это оптимальная модель с точки зрения эргономики и долговечности.
— Да, — прошептала она. — Коэффициент надёжности девяносто четыре и семь десятых процента.
— А помнишь, как мы её собирали? — в его голосе послышалась улыбка.
Уголки её губ дрогнули. Они собирали её всю ночь. Льюис перепутал все винты, она пять раз перечитывала инструкцию, они ругались, смеялись, и в итоге он установил один из бортиков криво. Он до сих пор торчит под странным углом.
— Это был провал. — сказала она, но в голосе не было осуждения.
— Это была жизнь. — поправил он. — Наша жизнь. И этот кривой бортик… он теперь моя любимая часть.
Он обнял её за плечи, и его тепло медленно просачивалось сквозь её страх.
— Ты не должна быть идеальной матерью, Шарлотта. Ты должна быть нашей. Его. Той, которая будет иногда ошибаться. Которая будет злиться, когда не будет спать три ночи подряд. Которая, я не сомневаюсь, попытается составить график его плача и будет анализировать состав подгузника. И это будет потрясающе.
Она рассмеялась сквозь слёзы, вытирая лицо рукавом.
—Это звучит ужасно.
— Это звучит как мы. — он повернул её к себе. — Мы не идеальны. Наш дом не идеален. Эта кроватка уж точно не идеальна. Но знаешь, что будет идеальным? Наша любовь к нему. Вся эта… неразбериха. Потому что она наша.
Он приложил руку к её животу, и в этот момент ребёнок мощно толкнулся, будто ставя точку в их разговоре.
Шарлотта глубоко вздохнула. Страх не ушёл полностью. Он притих, затаился, давая ей передышку. Но теперь он был не один. Его уравновешивает это новое, твёрдое чувство — уверенность в нём. В них.
— Я боюсь. — снова призналась она, но теперь это было просто констатацией факта, а не криком о помощи.
— Я тоже. — сказал он. — Вместе будет не так страшно.
Она кивнула и позволила ему вытереть её слёзы. Потом она посмотрела на кривой бортик кроватки, на коробку с подгузниками, которую он так и не донёс до шкафа, на его навороченную камеру, лежащую на пеленальном столе — он настаивал, что будет снимать каждый момент.
И этот хаос вдруг показался ей не таким уж и страшным. Это был не беспорядок. Это была жизнь. Их жизнь. Со всеми ошибками, несовершенствами и этой безумной, нелогичной, всепоглощающей любовью, которая оказалась сильнее любого страха.
Она взяла его руку и прижала к своему животу, туда, где их сын вёл свой собственный, непредсказуемый танец.
— Ладно. — тихо сказала она. — Пора собираться.
Глава 27. Первый вдох
Логическая ошибка №27: Подмена корреляции причинно-следственной связью.
Боль была данными. Ошеломляющими, всепоглощающими, не поддающимися количественной оценке. Каждую схватку Шарлотта встречала с ледяной сосредоточенностью, пытаясь регистрировать продолжительность, интервалы, интенсивность. Это был способ сохранить контроль, пока её тело разрывалось на части силой, превосходящей все её расчеты.
Льюис не отходил от неё ни на шаг. Его рука была якорем, его голос — единственным ориентиром в море боли. Он не говорил пустых утешений. Он дышал с ней в унисон, ловил её взгляд, когда её сознание затуманивалось, и шептал: «Ты справляешься».
Когда боль достигла пика, её разум наконец капитулировал. Логика отступила, уступив место древнему инстинкту. Она кричала, цеплялась за его руку, и в этом крике было не только страдание, но и яростная, животная решимость.
— Я вижу голову! — голос акушерки прозвучал как приговор и как спасение. — Ещё немного, Шарлотта. Одна последняя потуга.