Следующие несколько дней Шарлотта провела в состоянии повышенной аналитической готовности. Льюис Уилсон был больше, чем помеха; он превратился в полноценный исследовательский проект. Она вела мысленные протоколы, фиксируя его модели поведения, триггеры его многословности и, что самое важное, свои собственные физиологические реакции.
Она обнаружила, что его болтливость достигала пика в первые 30 минут пребывания в лаборатории, вероятно, это была попытка «разогреть аудиторию». Затем она шла на спад, переходя в более целенаправленные вопросы, когда он был поглощён съёмкой. Ее собственная реакция — первоначальный всплеск кортизола (раздражение) — стабилизировалась, как только она начала воспринимать его как объект изучения, а не как личность.
Сегодня он был тише. Он снимал макрообъективом, сосредоточившись на причудливых узорах, которые мороз оставлял на стенках криогенной камеры.
— Эмили говорила, вы проводите эксперименты с памятью на мышах, — произнес он наконец, не отрывая глаз от видоискателя. Его голос потерял привычную игривость. — Это как?
Шарлотта, проверяя данные хроматографа, ответила автоматически, как если бы читала лекцию: — Мы создаем условный рефлекс. Помещаем мышь в камеру с определенным звуком и запахом, после чего следует мягкий, но неприятный стимул. Со временем мышь замирает, услышав звук, в ожидании стимула. Затем мы наблюдаем, какие нейроны в гиппокампе активируются при воспоминании.
Льюис медленно опустил камеру. — Вы пугаете мышь, чтобы она что-то запомнила?
— Мы создаем устойчивый нейронный след. Это стандартный протокол.
— Звучит жестоко.
В его голосе не было осуждения, только констатация. Это заставило Шарлотту поднять на него взгляд.
— Это необходимый метод для понимания механизмов, которые однажды помогут лечить болезни вроде Альцгеймера или ПТСР. Страдание мыши измеряемо и конечно. Страдание человека — нет.
— Рациональное обоснование, — кивнул он. Его взгляд был пристальным и непривычно серьезным. — Вы когда-нибудь задумывались, что мышь, может быть, не просто «замирает»? Что она, может быть, чувствует ужас? Не просто запоминает стимул, а переживает весь тот первоначальный страх снова и снова?
Шарлотта на мгновение замерла. Его вопрос был не просто эмоциональным. Он был философским. И он касался самой сути её работы — разницы между простым запоминанием и субъективным переживанием.
— Нейронные пути, активирующиеся при страхе, хорошо изучены, — ответила она, чувствуя, как защитные барьеры в её сознании автоматически поднимаются. — Мы измеряем активность миндалевидного тела, гиппокампа. «Ужас» — это ненаучный термин для описания этого комплекса реакций.
— А что такое «любовь»? — спросил он, снова поднимая камеру и направляя объектив на нее. Щелчок. — Ненаучный термин для описания другого комплекса реакций? Вы ведь и сами так сказали.
Она почувствовала, как по спине пробежал холодок. Он использовал её же методологию против нее. Он не отрицал науку; он требовал от нее большей точности в определении самого неуловимого аспекта её исследований — сознательного опыта.
— Моя работа — изучать механизм, а не призрака в машине, мистер Уилсон.
— Призрак — это самое интересное, — парировал он. — Без него машина — просто груда металлолома.
В этот момент дверь открылась, и в лабораторию вошла Эмили с папкой документов. Ее взгляд сразу же нашел Льюиса, и её лицо осветилось.
— Льюис! Я только что посмотрела твои последние снимки на ноутбуке... Они невероятные! Ты сделал даже масс-спектрометр похожим на арт-объект!
Льюис повернулся, и его осанка мгновенно изменилась. Напряженность исчезла, плечи расправились, на лице снова появилась та самая, легко читаемая улыбка.
— Эмили, дорогая! Это все благодаря таким блестящим моделям, как ты и твои коллеги. Хотя некоторые, — он бросил быстрый взгляд на Шарлотту, — немного более сдержанны в своих эмоциях.
Эмили засмеялась, явно польщённая. — О, доктор Браун просто сосредоточена. Но она самая умная женщина, которую я знаю!
Шарлотта наблюдала за этим обменом с холодным, почти клиническим интересом. Она видела, как маска снова скользнула на его лицо. Как его поведение адаптировалось под нового собеседника. Он демонстрировал классические признаки социального спаривания: прямой зрительный контакт, зеркальное отражение позы, комплименты.
И тогда её осенило.
Она была не объектом его флирта. Она была вызовом. Трудной добычей. Его настойчивость по отношению к ней не была личным интересом; это была проверка его собственной обаятельности. Его эго требовало покорения самой неприступной крепости в его поле зрения.