Внезапно стало трудно дышать. Не воздух — мед.
— Простите…
Честер вышел на улицу, надел наушники и с удивлением осознал, что сердце колотится почти в ритм ударников. Усмехнулся. С чего все это? Что за реакция: внезапная, странная, бесконтрольная. С этой своей особенностью он столкнулся впервые.
Адам вышел следом, с букетом бордовых роз.
— Наушники сними, сказать хочу… Вот не было бы сегодня ливня, взял бы я мотоцикл — и никакого метро. Упорхнула бы тогда канарейка на веки вечные, — он нащупал в кармане куртки пачку сигарет, но доставать не стал. Засмотрелся на голубое, умытое небо. — Так что скажешь, брат?
— Зачем ты поменял нас местами? — вполголоса спросил Честер.
— Это очевидно, Ватсон, — Адам хлопнул по нему букетом, будто банным веником. — Потому что ни одна баба на тебя, такого бородатого и унылого, не клюнет. А так, может, сойдешь за таинственную творческую личность.
— Я не хочу, чтобы она на меня клевала.
— Это просто слова, Честер. Можешь назвать как угодно, суть не поменяется. Вот что ты сейчас чувствуешь?
Честер смахнул челку со лба, поправил ремень рюкзака на плече. Привычные движения успокаивали, согревали.
— Не знаю, — ему и саму было любопытно. — Не понимаю. Сбой. Баг.
— А я понимаю. Ты даже не представляешь насколько… Ладно, пошли, коньяк купим.
— Зачем?
— Праздновать день рождения твоей мамы.
— Моя мама умерла три года назад.
— Ну… Значит, пить будем, не чокаясь. Пойдем! И камеру верни.
1.1
* * *
— Закрываемся?
Лия подождала, затем осторожно постучала костяшкой пальца о распахнутую дверь и повторила вопрос.
Хозяйка стояла у тусклого окна, вполоборота. Она смотрела на улицу, на невидимую точку, повисшую в воздухе.
— Камелия Викторовна…
Хозяйка оглянулась, морщинка между бровей тотчас расправилась, и у Лии отлегло от сердца. Все же первая работа, лучше бы у хозяйки все ладилось. Тогда можно легко пропустить сквозь себя и подъем в пять утра, и десятичасовой рабочий день. Тогда все будет хорошо.
— Можешь идти, я сама закрою, — Камелия улыбнулась. Искренне или нет — Лия не смогла уловить против света. Но это было и неважно.
— До свидания! Хорошего вечера!
Она поправила берет перед зеркалом, а плащ накинула уже на улице: так не терпелось вырваться из опостылевшего за день цветочного рая на волю, в шумный, влажный, замызганный ад проспекта. Здесь пахло сигаретным дымом, дрожжами и выхлопными газами. Запах большого города. Запах новой жизни. Он вкуснее и аромата роз, и хвойного озона.
В трамвае толпа загнала ее в угол, прижала одним боком к окну, другим — к молодому парню романтического вида. Он то говорил громче, перекрикивая трамвайный шум, то шептал в самое ухо, касаясь чувствительной мочки теплым дыханием. Он художник, у него с собой папка с набросками, но пока не получается их показать, потому что его руку зажала пышная дама с прической овцы.
Они вышли на одной остановке. Парень подобрал с асфальта засохший цветок и положил себе в папку между изрисованных карандашом листков. Лия улыбалась: настоящий художник, тонко чувствует красоту. И ее красоту он тоже угадал. Хотя берет ей не к лицу, просто хозяйка любит головные уборы.
Она сняла нелепый блин с головы, вынула шпильки из прически и, улыбаясь, посмотрела на внезапно ошалелое, посветлевшее лицо художника, будто обнажилась перед ним, а не распустила волосы.
— Запомнишь мой телефонный номер? — парень сделал легкое движение рукой, будто хотел коснуться ее лица, но не решился.
— Запомню.
Но она уже забыла его. А тот номер, который сегодня назвал ей красавчик-айтишник в мотоциклетной куртке, выучила с первого раза. И все равно записала на визитке салона. На всякий случай. Теперь эта карточка лежала во внутреннем кармане ее сумки. Лия словно чувствовала ее приятную тяжесть.
— Нам дальше не по пути, — сказала она, глядя ему в глаза. И никакого страха, никакого смущения. Такое незнакомое, пленительное чувство.
— Ты уверена?
Лия кивнула. Она совершенно точно знала, чего хотела.