***
Проснулся я не от ожидаемой головной боли с похмелья и не от разрываемого мочевого пузыря, желающего избавиться от выпитого накануне, а чувства стесненности в груди. Будто мне что-то сильно сдавливало ребра, даже дышать было трудно. Продрав глаза и осмотревшись, я пару долгих минут пытался связать увиденное хоть с чем-то ранее виденным в жизни и не смог. Меня окружала какая-то сизая пелена, будто я находился в густом тумане или под водой, однако дышал я свободно, несмотря на тяжесть в груди. Попытавшись пошевелиться, я смог разве что сжать и разжать пальцы рук, хотя скорее всего мне просто почудилось, что я это сделал. Мое тело было онемевшим в каждой его клетке и отказывалось мне повиноваться.
Внезапный яркий свет ослепил, словно включили прожектор посреди ночи и направили прямо на меня. Глазам сделалось больно, я почувствовал текущие по щекам собственные слезы. И это было хорошо, даже замечательно – чувствовать хоть что-то.
Следом за светом появились краски, размытые очертания окружающих предметов, контуры которых с каждой секундой делались четче.
А потом я услышал голоса. Один был неразборчивым мужским, доносившимся издалека, а другой – женским, показавшимся знакомым. Фоном служил монотонный гул множества могучих механизмов, словно я находился в моторном отсеке теплохода.
– Вы наконец-то нас почтили своим присутствием, – услышал я сквозь грохот бешено стучащего в ушах собственного сердца. – Я уже и не чаяла. Боялась, что мальчики переборщили с препаратом… Нет-нет! Не пытайтесь говорить.
Я на самом деле хотел что-то сказать, но не смог, языка как будто не было, я его не чувствовал, но зато вдруг понял, что во рту у меня находится что-то лишнее, давящее на гортань. Попытался сглотнуть, но не смог. Все очень походило на то, что я находился в реанимации под аппаратом искусственной вентиляции легких. Это объясняло и размытость в глазах, смотревших через маску на лице. Однако с каждой минутой мой взор фокусировался все больше, скоро я начал различать силуэты. Значит, никакой маски, но при этом во рту у меня были какие-то трубки.
– Все биомаркеры в норме, – раздался надо мной новый голос, мужской, блеклый, уставший. – Туша готова. Я могу идти?
– Приглядись же! – снова говорила та женщина. – Узнаешь? Правда, он сильно изменился с тех пор, но если приглядеться, то можно узнать. Ну же!
– Нет, не узнаю, – буркнул ее собеседник. – Почему я его должен узнать?
– Ну как же! Ведь из-за него у нас было столько проблем на прошлой неделе. Ведь это он выкрал нашу девочку. И, говорят, он связан с исчезновением дяди Миши.
Несмотря на атрофию чувств, я почувствовал ползущий по спине холодок. Я вспомнил этот голос, этот мерзкий голосок, принадлежавший той твари из Трехсосенки, главному аморфохирургу, Ирине. И это означало только одно.
– Какой прекрасный сюрприз нам преподнесли! Как же я хотела разобрать его по кусочкам, разложить на анатомическом столе и любоваться. Каждую ночь перед сном мечтала, как буду резать его, медленно, не задевая артерий и вен, под музыку Шуберта.
Зрение наконец-то вернулось ко мне, но лучше бы оно повременило. Я увидел склонившееся надо мной красивое, улыбающееся сквозь плексиглас защитного шлема лицо той самой Ирины.
– Вы не понимаете, что происходит? Вы не знаете, где находитесь? Вы не ведаете, что будет с вами дальше? – чуть ли не смеясь, милым воркующим голоском вопрошала она, нежно поглаживая мою щеку рукой в защитной перчатке. – Я вижу ужас в ваших глазах. Это хорошо!
Она отошла куда-то, но скоро вернулась.
– Руководство еще не решило, что с вами делать, а потому и четких указаний на ваш счет пока не поступало. Но что-то мне подсказывает, что если бы хотели вас допросить или еще как-то использовать, то вы бы находились в другом месте. Мы еще немного подождем и приступим. Думаю, сегодня ближе к вечеру.
Мир вокруг сдвинулся, сместился, и я понял, что меня покатили на каталке. Ирина шла рядом, держась у изголовья.
– Мы бы вам устроили экскурсию, но вы ведь уже были здесь и все видели.
Я действительно был в том зале, видел этот потолок с переплетениями труб, видел этот слепящий светодиодный свет, слышал этот гул вентиляции. Если бы я мог повернуть голову, то наверняка увидел бы и бесконечные ряды кювет с лежащими в них телами.
– А вот что мы с вами сделаем, я с удовольствием поведаю. Сначала я вскрою вашу черепную коробку – без анестезии, конечно же! Затем удалю кое-что совершенно лишнее в вашем мозгу. Будь моя воля, я бы вдоволь позабавилась с вашим чудесным телом. Но, увы, оно слишком хорошо для напрасной траты столь превосходного биоресурса и удовлетворения моих низменных потребностей. Вы не представляете, как сложно в наше время найти хорошее тело. Человечество катастрофически деградирует, здоровый образ жизни выходит из моды, организм каждого второго под завязку набит фармакологической химией, наркотиками, алкоголем. А ожирение?! Это же еще хуже всех вместе взятых пороков. Поэтому вашему превосходному, здоровому, спортивному телу придется поработать на нас. Итак! После операции на мозге мы вас на пару дней подключим к биопотоковому сканеру и точно определим частоту вашего мозга. Затем будет долгая терапия по поддержке вашего тела, чтобы оно было готово принять на себя все грядущие испытания. Потом вы займете свое заслуженное место в одном из наших многочисленных хранилищ, спасая жизнь и здоровье какого-нибудь уважаемого и богатого человека. Учитывая ваши показатели, за ваше тело развернется настоящее сражение. Вот только жалко, мне очень будет жалко, что оно утратит столь привлекательные очертания и превратится в безобразную серую тушу. Но вам уже будет все равно. Мальчики!