Каталка снова пришла в движение.
– Да пальцы ему сломать и все дела! – подал голос кто-то из конвоиров, второй, поддерживая отличную идею, хохотнул.
– Я тебе сейчас голову сломаю, – рявкнул командир. – Он хирург. Ему нельзя пальцы ломать.
– Но не на руках же. Можно на ноге.
– На ноге? – удивился командир. – Ну, да. На ноге можно.
Они еще долго перешучивались на тему не вредящего делу членовредительства врача, а я старался запомнить в подробностях услышанный разговор. Врач и конвоиры вряд ли догадывались и очень удивились бы, узнай, насколько ценной информацией они меня одарили. Возникла даже крамольная мысль, что только ради этого следовало угодить в подобную передрягу.
Дурман от лекарств мешал, но я все равно пытался выстроить в подобие системы полученные сведения. Во-первых, босс была женщиной и ее звали скорее всего Елена, хотя возможны были и экзотические варианты вроде Елестемии или какой-нибудь Елекомиды. Во-вторых, и это было уже куда важнее имен, структура организации была примитивнейшая. Врачу было предложено выйти на личный контакт с боссом, чтобы уладить низовой организационный вопрос. То есть управление огромной организации осуществляется одним человеком в ручном режиме. Это уровень мелкой лавочки, внезапно распухшей до размеров корпорации. Денег и возможностей стало много, а сознание осталось по-прежнему мелколавочным. Что, собственно, и объясняло все нелепости в истории с мэром и моим прокурором Матушкиным. Подобное не могло не обнадеживать и не обещать самые радужные перспективы в моем будущем расследовании, при условии, конечно, что это будущее у меня будет. Но если судьба мне подкинет хотя бы малейший шанс, то вывести на чистую воду контору с таким бардаком в руководстве не составит труда. Нужно будет просто идти по зловонному следу из просчетов и ошибок, которые, традиционно приправленные большими деньгами, обычно имеют вид трупов, исковерканных человеческих жизней и жажды отомстить. Последнее всегда было особенно ценным ресурсом, предоставляющим поистине неограниченное количество союзников, информаторов и просто сочувствующих.
В предвкушении неминуемого обличения негодяев из преступной организации я и не заметил, как отключился. В себя я пришел от укачивающей болтанки и не сразу понял, что носилки со мной сняли с каталки и тащат. Ноги холодил свежий ветер, а в изрядно увеличившийся треугольник в районе ног, ставший моим окном во внешний мир, я со смешанным чувством тревоги и удивления увидел залитую электрическим светом вертолетную площадку с замершей на ней винтокрылой машиной. И потому, как с каждым шагом моих конвоиров вертолет становился ближе и увеличивался в размерах, я догадался, что эти сволочи несли меня ногами вперед. Мало им наброшенной простыни, так еще и несли как покойника. Похоже, они меня действительно уже списали со счетов.
Вблизи вертолет оказался не таким большим, каким привиделся сначала, имел веселенькую желтую раскраску с цветными полосами вдоль борта. Но самое интересное, что у него обнаружились примечательные красные кресты – вертолет санавиации. Вот так находка! Уж не с ним ли я искал встречи? Если так, то судьбинушка начинает поворачиваться ко мне более приятной стороной, до лицезрения ее прекрасного лица еще было далековато, но главное, что это уже не была ставшая привычной сморщенная задница.
Носилки довольно бесцеремонно скорее бросили, нежели поставили на бетон взлетки.
– Сопроводиловка? – потребовал кто-то.
Зашуршали бумаги, зацокали языки.
– Изолированная травма нижних конечностей, – бубнили прямо надо мной, – средняя тяжесть, ушиб мягких тканей, подозрение на воздушную эмболию… Стоп! Не проще ли «скорой»? С эмболией можем не довезти.
– Вези чем хочешь, док, – буркнул командир конвоя. – Хоть на велосипеде. Теперь это ваш головняк. Расписаться не забудь.
Мне на левое запястье надели что-то холодящее металлом. Подумал грешным делом о наручниках, но это был, скорее всего, какой-нибудь кардиомонитор или подобный прибор.
Носилки со мной снова подняли и погрузили в салон вертолета, пристегнули ремнями. Авиационные медики сделали это настолько аккуратно и даже бережно, что у меня появилась надежда на человеческое отношение. Но надежда умерла, едва появившись. Когда пристегивали ремнями, с меня даже простыню не сняли, прямо поверх нее и затянули оковами, даже не удосужившись проверить результат. Как там меня назвал конвоир? Туша? Так и есть, кусок мяса.
– Взлетаем мягко, – услышал я словно из другой комнаты. – Если еще одного холодного привезем, то не видать премии.