Сорокалетний, лысоватый, с опухшим от водки лицом начальник молча выслушал ее сбивчивый монолог, интерес в его глазах сразу угас, он зевнул и скучающе произнес:
-- А, москвич, знаю. Ничего, оклемается. Это тут у многих бывает.
-- Да как вы так можете? Вы же врач.
-- Выпить хочешь? -- перебил он ее.
-- Нет.
Он пожал плечами, вышел в соседнюю комнату и, вернувшись с бутылкой водки, спросил:
-- А ты кто ему? Невеста? И из самой Москвы приехала? Козетта кивнула, странным образом понимая, что сон ее становится все затяжнее и глубже.
-- А моя стерва меня бросила,-- сказал он и снова выпил.-- На черта ей, говорит, такая жизнь сдалась. Этим-то хорошо, два года отбарабанили -- и домой. А я тут шестой год. В Афган просился -- не взяли. Как думаешь, там много платят?
-- Наверное.
-- Да уж побольше, чем здесь. А места хуже нет -- даже буряты скот сюда не гоняют.
Он принялся что-то рассказывать, она не понимала и половины, но делала вид, что слушает.
-- Сволочи, сами там сидят, сытые, с бабами... Лекарств никаких, смертность жуткая, а кому есть дело?
Козетта чувствовала, что ему надо выговориться, и не перебивала его, но, как только он умолк, вставила свое:
-- Слушайте, вы же знаете, что он болен. Отправьте его в госпиталь.
-- Кого? -- спросил он осоловело.-- А, е..ря твоего? Ты думаешь, он один такой?
-- Меня интересует только он. Начальник усмехнулся:
-- Ну хорошо, положу я его в госпиталь. Сколько это? Две недели? Месяц? Больше его там держать никто не станет. И что потом? Все равно у него начнется черт знает что -- бронхит, плеврит, чахотка, я не знаю. Его надо переводить отсюда, пока не поздно.
-- А вы можете это сделать? -- спросила она. Он ничего не ответил, снова выпил, и лицо у него стало мерзким, как у московского таксиста.
-- Это трудно.
А затем оглядел захмелевшими глазами ее ладную фигуру.
-- Впрочем, если ты хорошо попросишь...
У Козетты все оборвалось внутри, хотя с самого начала она знала, что именно так все и кончится и за этим она сюда шла. Она вдруг отчетливо представила, как двинет по опухшей роже и выйдет на свежий воздух, но понурая тезкинская фигура, удалявшаяся по бесконечному коридору в небытие, встала у нее перед глазами, и, сама себя не узнавая, спокойным голосом, точно речь шла о чем-то будничном, она произнесла:
-- Хорошо. Только вы сделаете все, что обещали. Он ничего^не ответил, подсел к ней поближе, положил руку на колено и вдруг быстро зашептал, наклонившись к самому уху:
-- Слушай, на^черта он тебе сдался, этот доходяга? Ты молодая, красивая баба, что ты, себе, цены, что ли, не знаешь?
Он все больше распалялся, и она чувствовала, что только для того, чтобы распалиться, он все это и говорит. Ей сделалось гадко, и она быстро сказала:
-- Ну, живее, что ли!
-- Сейчас, сейчас, -- засуетился он.
-- Простыню только постелите. У меня в сумке есть.
Полчаса спустя, накрытая халатом, она лежала на жесткой кушетке, отвернувшись к стенке и всхлипывая, а начальник медсанчасти стоял над ней и растерянно бормотал:
-- Ты это... предупреждать надо было... Бля,--обхватил он голову руками, трезвея, -- дурочка, да неужели ты думаешь, что я здесь в самом деле что-нибудь значу? Да я и не знаю, кто такие вопросы решает-то. Тебе, поди, с полканом переспать надо было. Эх ты, шалашовка!
Козетта приподнялась, поглядела на него невидящими глазами, судорожно пытаясь отыскать в голове хоть одну мысль, опустошенная настолько, что не осталось в душе даже ненависти, и проговорила:
-- Если через неделю его отсюда не переведут, я разыщу вас под землей и убью, как собаку.
Угроза эта прозвучала нелепо, и сама девочка с озябшими плечами, дрожащая от озноба, была такой жалкой, что в душе у мужчины что-то шевельнулось, и он как бы нехотя сказал:
-- Ни хера его никто не отпустит. У нас и так в этом году людей не хватает. А что кровью харкает -- это худо, как бы совсем не загнулся. Вот что, -- произнес он наконец, -- я напишу тебе справку, что у него открытый туберкулез. Здесь и это ничего не значит. Но если ты поедешь с ней в Москву, может быть, у тебя что-нибудь получится.
Ветер стих, глотая слезы и сжимая в руке листочек, заключавший в себе надежду на спасение Тезкина, Козетта плелась обратно по заснеженной дорожке, спотыкаясь и оскальзываясь, и огромное небо над ее головой с немыми мерцающими' собеседницами ее 'любимого было видно от края до края -- только мешали фонари и скользящие над степью прожектора. Но Катя всей этой красы не видела, и случайно попавшийся ей навстречу знакомый тезкинский сержант поразился тому, как переменилось лицо приглянувшейся ему утром девушки.
Он хотел ее спросить о свидании, но Катя прошла мимо, кая бы прошла она сейчас и мимо самого Александра. Случившееся отрезало его от нее, казалось, навсегда. Во всяком случае, меньше всего ей хотелось увидеть еще раз того, ради кого она все сделала.
"А москвич-то прав был, -- подумал сержант, глядя ей вслед, -- не надо им было встречаться. Э, девки, девки, неужто и моя такая же?"
* ЧАСТЬ ВТОРАЯ *
1 .'
Месяц спустя Тезкина, уже не встававшего с койки и мысленно примерявшегося к цинковому гробу, отправили в Москву и положили в госпиталь. У него действительно оказались тяжело пораженными легкие, и одно время положение его было серьезным, но энное количество лекарств, усиленное питание и добрый уход сделали свое дело. Весной он стал мало-помалу оживать, хотя врачи пообещали ему инвалидность йа всю жизнь.
Из госпиталя его выписали в апреле ровно год спустя после призыва, признали негодным к дальнейшей службе, комиссовали и отправили долечиваться в санаторий. Там он безропотно выполнял все предписанные процедуры, но никому не рассказывал ни про метельную забайкальскую степь, ни про близость ярких и крупных звезд -- все это словно стерлось из его памяти, а душа погрузилась в оцепенение.
Однажды к нему приехал Голдовский, привез фруктов и несколько свежих анекдотов, очень одобрительно отозвался о хорошеньких медсестрах в коротких халатах и только в самом конце сообщил главную новость, немного опасаясь, что она может травмировать друга.
-- Прав ты был, Сашка. Катерина-то, слышь, замуж вышла. Такие вот, брат, дела.
Голдовский ждал вопросов или просто горьких слов, но Тезкин упорно молчал, точно и Катерины никакой не помнил.
-- За какого-то адвоката или юриста, хрен его знает. В общем, похоже, продалась наша козочка.
Перед ними сиял куполами Савва-Сторожевский монастырь, был чудный весенний день, и Голдовскому странно было представить, что его товарищ был еще совсем недавно на краю света, едва не угодив с этого края на тот. Он был страшно рад, что Сашка вернулся, и подобно тому, как некогда утешал его Тезкин в период приступа неразделенной любви к коварной Козетте, Лева стал уговаривать друга не хандрить. Мол, все это, брат, ерунда, не на одной Козетте свет клином сошелся, да и вообще, наверное, к лучшему, что все так вышло.