Перед глазами тут же замелькали фрагменты первых часов общения с мозголомами «Аиши» – демонстрация моей голограммы в умопомрачительно дорогих платьях с непременными шейлой, хиджабом или палантином и в последних коллекциях белья от известнейших модельеров Галактического Союза, «соблазнение» безумно дорогими старинными драгоценностями и эксклюзивным парфюмом, показ роскошных дворцов и всего того, что скрашивает жизнь наложницам богатейших людей Халифата. Не без труда выбросив эти картинки из головы, я вспомнила о наших договоренностях, замерла перед дверью, повернулась к Беклемишевой и криво усмехнулась:
- Забав, если честно, то после Фуджейры от всего этого только мутит. А за душу цепляет только искренность, нежность и тепло ваших сердец.
- Что, опять прихватило? – обняв меня за талию и заглянув в глаза, расстроено спросила она. А когда я утвердительно кивнула, обняла за талию и притянула к себе: - Если ты зайдешь в спальню в таком состоянии, то Локи решит, что это из-за него, и никакой ночи любви не будет. Значит, надо менять или настроение, или планы.
- Планы менять не будем! – твердо сказала я и провалилась в недавнее прошлое. В середину разговора, во время которого мы с Панацеей пришли к «окончательной редакции» наших договоренностей:
…- И еще один вопрос… - ляпнула я, окончательно потеряв голову от запредельной искренности и абсолютной открытости Беклемишевой. – О чем ты думала после поцелуя Настены?
Забава не задумалась ни на мгновение:
- Сначала опешила. Из-за того, что придуманный образ первый раз в жизни ударил по мне самой. Потом сообразила, что вот-вот поломаю Локи его планы, вложила в игру всю душу без остатка и постаралась найти в твоих прикосновениях тепло и нежность. Как ни странно, удалось, причем достаточно легко и быстро, поэтому я растворилась в чертовски приятных ощущениях. А после того, как ты закрыла меня собой, искорка, зародившаяся в той игре, вдруг превратилась в пламя, и я поняла, что слово «семья» мне нравится в разы больше, чем «команда», а слово «Спутница», привязывающее тебя только к Логачеву, не нравится вообще. Пока я фантазировала на тему семьи из трех человек, каждый из которых будет любить двух других больше, чем себя, в сознание постучалась мысль о неизбежном замужестве. И была послана куда подальше. Ибо уходить от вас к кому бы то ни было я оказалась не готова.
Словосочетание «от вас», намеренно выделенное интонацией, легло на душу так легко, как будто я ждала именно его. И помогло отбросить последние сомнения:
- А я прозрела во время разговора в медблоке. Пока ты рассказывала о том, что нас ждет в ближайшем будущем, я представляла треугольник. В этой модели тебя и Ярослава намертво соединяла многолетняя дружба, меня и его – клятва Служения, а между мною и тобой имелись разве что симпатия да взаимное уважение. Когда ты заявила, что даже такую связь, как ваша, можно разорвать, я вдруг поняла, что это вполне реально. Причем поняла не разумом, а сердцем. Поэтому задумалась и вскоре пришла к выводу, что той самодостаточной личности, которой я была до похищения, уже нет. Равно, как нет и наивной уверенности в том, что я смогу добиться чего угодно без посторонней помощи. Потеря семьи, Фуджейра, клятва Служения, ваш уход из рода Логачевых и все то, чем нас «порадовало» путешествие на «Левиафане», напрочь разрушили мой внутренний мир и прошлое мировоззрение. А вы с Локи стали тем стержнем, вокруг которого начало собираться мое новое «я». В общем, я поняла, что в этом треугольнике должно быть не две, а три неразрушимые грани. Поэтому решила, что стану вашей. Во всех смыслах этого слова. Или, если выражаться еще короче, есть только МЫ. А на все остальное плевать…
Состояние незыблемого спокойствия и непоколебимой уверенности в правильности принятого решения, которым мы закончили тот разговор, вернулось как-то сразу. И заставило потеряться в ярко-зеленых глазах подруги:
- Все, настроение в норме. Не хватает только пары-тройки поцелуев. Для храбрости…
…Спальня встретила нас легким холодком, запахом морозной свежести и огромным панорамным «окном» во всю дальнюю стену, за которым десятки заснеженных пиков прощались со светилом, уходящим за горизонт. Внутреннее оформление соответствовало – массивные балки из дерева, поддерживающие широченные доски, потемнели от времени, стены из тесаного кругляка были завешаны волчьими шкурами, а на полу, перед «окном», валялась медвежья. Со здоровенной головой и когтистыми лапами.
Мелкие «штрихи» выглядели ничуть не менее интересно. В закопченном камине стоял шалашик из еловых поленьев с янтарными потеками смолы. На низеньком плетеном столике валялось архаичное охотничье ружье с двумя вертикально расположенными стволами и прикладом, потертым от долгого употребления. С подлокотника кресла-качалки свисал кем-то забытый вязанный плед с «убежавшей» петлей, а на рассыхающемся от времени шкафу лежала раскрытая бумажная книга с закладкой из древней бумажной купюры. Однако меня интересовала не голограмма, а сам Логачев, устроившийся в середине кровати и явно проигрывающий неравную битву со сном. Поэтому все это великолепие я оценила лишь краем сознания, скинула с плеч халатик и, поежившись, юркнула под одеяло. А через несколько мгновений, скользнув к Ярославу, поняла, что нас ждут – его рука приподнялась в воздух, позволила прижаться к пышущему жаром телу и осторожно, как на тоненькое стекло, опустилась на спину.