Локи точно представлял, что Гамабунта всеми лапами прижмёт к себе ниндзя с уникальным Кеккей Генкай, который бы при свободном призыве никогда не свёл Курама и Гама. А вот Муракумо не ожидал, что клан призывных Жаб решится предложить Курама клановый контракт, но ничуть не сомневался, соглашаясь! Разумеется, умный мужчина догадался, с чьих подсказок ему свалилось это счастье.
Тем временем Локи устроил длительный забег по Миру Животных, собирая дикую животную чакру. Эта энергия имела естественный перекос в сторону Ян-компоненты, обуславливающей стремление ниндзя-животных заключить контракты с людьми ради их Инь. Новорождённое копьё Оояри должно быть без личности, которую Локи сам хотел зародить и воспитать. В огромных количествах чакры при родах нет нужды, ведь Самехада выжмет квинтэссенцию самой себя. Запас такой чакры нужен для первого кормления животной натуры, чтобы Оояри не тянул чакру из владельца, как это инстинктивно делает Самехада.
Театрал таки не устоял и устроил шоу, в том числе желая подкрепить результат чаяниями своего клана Хьюга. Лучше Неджи открыто покажет, чем Курама проболтаются или аналитики клана Нара поделятся выводами на основе боёв с применением Оояри. Пусть знают и подпитывают величие оружия, позволяя ему доминировать в схватке. Если кто задастся целью обезвредить и захватить Оояри, то семь раз подумает, прежде чем решиться иди на дело. На ту же Оцуцуки Кагую нашлась управа, как и на самого Локи в лице Таноса, потому нет особых причин утаивать информацию, тем более от своего клана. Лучший бой тот, которого удалось избежать. Логика не труса, но мудреца. Жалкие оправдания, да их хватило утвердиться в намерении.
Войдя в ресторан за десять минут до двенадцати дня и полупоклоном поприветствовав тех, кто встал и ему самому поклонился, Локи выбрал свободный столик у опорной стены здания и распечатал «натюрморт», воссоздав обстановку, с которой писалась картина (исключение составлял положенный под подушку лист журнального размера с фуиндзюцу, хранящим только что собранную чакру животных). Руками разжав рот Самехады, даже под давлением копии разума Локи неохотно приоткрывшей пасть, достал картину-заготовку и водрузил на подушку так, чтобы рисованный черепок оказался в точности под оригинальным. Это всё вызвало живейший интерес и недоумение со стороны членов клана.
Локи успел всё царственно завершить до двенадцати и как раз пристраивался за столик со своим подносом с салатом и супом первой части обеденного меню, когда в ресторан вошёл Хиаши с женой Хирохару, чьи тёмно-фиолетовые волосы идеально сочетались с подпоясанным фиолетовым хаори без рисунков и вышивки, но с золотой брошью улитки. Увидев «натюрморт», глава клана активировал бьякуган, а потом как…
- Аха-ха-ха!
Большинство собравшихся Хьюга никогда не видело, как смеётся Хиаши, а тут он вдруг открыто развеселился.
- Муж мой, что случилось? – мягким голосом заволновалась жена.
- Всё хорошо, Хирохару-химэ, хех, просто Неджи-сама вновь показал очевидное невероятное, ха-ха, - отвечая любящей жене.
- Дело в картине, да? Что в ней такого смешного очевидного невероятного?
Получив важный кивок от племянника, Хиаши ответил:
- Сейчас поясню, химэ. Неджи-сама, твой металл в Банке Конохи.
- Спасибо, Хиаши-доно, - вернув любезность.
Хиаши по пути к раздаче и во время выбора блюд рассказал-напомнил Хирохару кратенько о Кеккей Генкай клана Курама, при помощи которого хитроумный Неджи решил из Великого Меча родить Великое Копьё. Он говорил в полной тишине, рассказывая для всех присутствующих.
Естественно, народ остался ждать первой минуты второго, задерживаясь на обеде и поглядывая на Самехаду, от которой стали доноситься странные звуки, от шуршаний с поскрипываниями до металлически-зубовного скрежета с клацаньем.
И вот ровно в час и одну минуту дня со стоном металла засветились чакрой глазницы черепка, разгораясь всё ярче и всё более сочными оттенками трёх цветов, обозначенных на рисунке. Зазвучал противнейший скрежет, словно кто-то царапает стекло металлом, натужно открывая жутко скрипучую дверь с заржавевшими петлями. При этом приоткрывалась челюсть черепка на кончике рукояти, показывая, как из глотки то ли выходит икринка, то ли раздувается во рту подобно пище, которая решила выйти обратно.