Фельдфебель, кивнув, пристроился рядом. Статью уже дочитали, камрады готовились сцепиться в прениях. Дух партийный собраний неистребим.
– Думаешь, это серьезно? – поинтересовался Запал.
Лонжа пожал плечами.
– Увидим. Если серьезно, Гиммлер должен ответить.
Из подземелья выбрались уже под утро, грязные, в синяках и ссадинах, но довольные. В последнем коридоре, перед железной дверью, ведущей в подвал одного из пустующих зданий, бывшего продовольственного склада, Любек-спелеолог при свете фонарей еще раз просмотрел наскоро начерченный план. Кивнул, спрятал в нагрудный карман.
– Порядок!
Комбинезоны сняли у самого входа, там же и оставив. Чужие не найдут, дверь оказалась с хитрым замком. Пока сами открыли, три дня прошло.
Шинели, пилотки, ремни… Фельдфебель посветил фонарем.
– Уходим по одному. Любек – ты первый, я последний, у меня ключ…
И не выдержал, засмеялся.
– Поймают, скажу, что по девочкам бегал.
– Так здесь же девочек нет, камрад! – удивился «красный».
– Значит, бегал и не нашел.
Любек исчез. В подвале темно, но фонарь лучше не включать. Не заблудишься, лестница точно направо. Часового при входе нет, только бы у казармы не попасться.
– Рихтер, пошел!
Лонжа шагнул в сухую прохладную тьму. Спелеолог пригодился, сами бы до сих пор блуждали под землей. Те, что строили подземелье, не озаботились поставить указатели.
Лестница… Дверь… Смотрим налево… Направо…
Вперед!
Остановился только у входа в казарму, что-то насторожило. Дневальный предупрежден, отвернется, возле дверей никого нет, разве что Домучик в кустах прячется, личный сыск ведет. Но и это не страшно, одной веревочкой связаны…
Рискнуть? Всего несколько шагов, а там по коридору и налево. Шинель скинуть прямо на койку, затем сапоги…
– Ну, что, Р-р-рихтер? Попались?
И вырос пред ним Столб в красе и силе своей. Прямо из черной тени соткался – темной недвижной горой.
– Тр-р-ретью ночь бегаете? Я тер-р-рпел, тер-р-рпел, но надо и мер-р-ру знать!
Лонжа невольно усмехнулся.
– Это как посмотреть, господин обер-фельдфебель. Может быть, я попался, но, может, и совсем наоборот.
Гора горько вздохнула.
– Дожил! Или не вижу, что с пистолетиком бегаете, гефр-р-райтер? Неужто будете стрелять в бр-р-рата-солдата?
– Не буду.
Приложил руку к пилотке, четко, по уставу и спокойно прошел мимо, даже не оглянувшись.
…Над замком гремела поздняя ноябрьская гроза. Старые камни поливал дождь, молнии рассекали низкое, закутанное в тучи небо, гром сотрясал башни. Стихия, вырвавшись на волю, явила свою мощь. Камень, вода, небо и белый огонь стали единым целым. Смирись, человек!
Король стоял недвижно, подставив лицо тугим холодным струям. Только здесь, в самом центре бури, он был по-настоящему свободен. Дневная суета, надоедливые министры, подлецы в расшитых придворных мундирах – все это исчезло, унеслось с порывами холодного ветра. Король улыбался.
Свободен!
…Вот только живот по-прежнему болел. Игла в печени стала уже привычной, но сегодня боль разошлась не на шутку. Не уйти, не спрятаться даже в сердце грозы. И улыбаться совсем не хочется.
Разве он свободен?
Локи помотал головой и, не открывая глаз, привстал, упираясь рукой в жесткий матрац. Как себя ни успокаивай, а боль-предчувствие никогда не обманывала. Плохи дела! Вроде бы все устоялось, в колею вошло, а все равно – плохи.
Он присел, нащупав ладонями нары, но веки размыкать не спешил. Ничего там хорошего нет и быть не может. Серая тьма в камере, приоткрытая дверь в коридор, где тускло горит лампочка, соседи, уже успевшие до смерти надоесть. Скоро подъем и новый день, а он толком и не поспал. Лежал, вспоминая счастливые вольные деньки, пытался найти выход. Однако память в подлости своей подкидывала один эпизод горше другого, выход же из «бублика» только один, и тот ногами вперед.
Локи сам себе удивился. Откуда такие мысли? В тюрьме положено жить одним днем. А дни его, Хорста Локенштейна, если подумать, не так и плохи. Кормят, пусть и надоевшими консервами, на работы не гоняют, а писать отчеты он уже привык. Все равно ничего особенного не происходит, разве что бывшего депутата Рейхстага не без его подачи несколько раз вызывали на допрос. Даже, кажется, побили, но не сильно, своими ногами вернулся. Зато притих, не кривится уже, в пол смотрит.