— Ну ладно, — соглашается он, но как-то уже более напряженно.
И великолепная стройная нога, голая, загорелая и пушистая, ложится на мою ногу — одетую и кривую. Я беру в ладонь его ступню.
— А это? — спрашиваю я как можно более спокойно и деловито, но сам чувствую, что голос мой подрагивает.
— Это… м-м-м… foot, — отвечает он.
— Отлично! — хвалю его я и щекочу обнаженную ступню для закрепления. Он заливается нервным смехом, раскидывает в стороны руки, и на груди его красиво выделяются ребра. Я хладнокровно и сладострастно продолжаю его щекотать.
— Пустите! — кричит он. — Денис, пустите!
— Теперь ты запомнишь foot навсегда, — улыбаюсь я, и он падает с табуретки.
— А! — вскрикивает он.
— Ушибся? — спрашиваю я с притворной обеспокоенностью. Я сам несколько раз падал со стула и ничуть не ушибался. Но ему, похоже, действительно немного больно. И мне приятно видеть, как боль хозяйничает в этом молодом и свежем идеальном юном теле, не обремененном ни разумом, ни душой. Когда-нибудь, когда-нибудь я сам стану для него этой болью и властью. И предвкушение это раздувает на моих бермудах порнографический бугорок.
Он потирает ушибленную спину. Рука его выворачивается. Хочется схватить ее и вывернуть дальше, чтобы он уже полностью оказался в моей власти…
Он садится обратно на табурет.
— Ну ладно, попробуем тогда что-нибудь более мирное и простое, — нехотя уступаю я. — «Шея».
Я кладу руку на его шею со стороны спины и чуть-чуть шевелю большим и указательным пальцами. Я упиваюсь его мохнатостью.
— Э-э-э, — говорит он опять.
Я успеваю почувствовать, что здесь его кожа более шероховата, чем на предплечье и на верхней части ноги. Я чуть-чуть царапаю его позвоночник — спинной мозг. Моя власть над ним возрастает.
— Back? — спрашивает он почти умоляюще.
— Back — это другое, — говорю я терпеливо и одновременно торжествующее. — Это мы тоже еще сегодня повторим… А это — то, что щас, — это другое.
Он молчит.
— Тоже из одного слога и по звучанию похоже на back, — подсказываю я.
— А, neck! — кричит он.
— Ты юное дарование! — кричу я в ответ. — А теперь будет как раз…
Я веду рукой вниз по его голой спине. Сначала я скольжу по его правой мышце, потом перехожу на левую — и из желания пощупать его всего, и потому, что так удобнее, так как левая ко мне ближе. Обнаженная солнечная спина его мигом покрывается мурашками. Я готов стонать от восторга. Дыхание мое учащается, голос пропадает. Я смотрю на его руки и ноги — они тоже все в мурашках. Это я, я заставил затрепетать всё это прекрасное глупое тело. Оно уже чуть-чуть стало моим рабом.
Тело? Да, конечно, еще у него есть лицо — но оно не имеет никакого значения. Лицо — зеркало души, но есть ли она у него? Не видел. Я надменен и отвратителен? Возможно. Но если бы он хоть раз заговорил о чем-нибудь серьезном, о чем-нибудь существенном, настоящем, духовном — о книгах, об искусстве, о человеческих отношениях — я бы относился к нему по-другому. Но он не заговорил. В нем этого нет — и не уверен, что когда-нибудь будет. Он не читает ничего, кроме бредовых журналов. Ах, ну да, есть же еще школьная программа по литературе. Но хвалил ли он хоть одну из ее книг? Хоть одну, за все годы его учебы?
— …Спинка, — заканчиваю свою фразу таким голосом, каким разговариваю разве что с девушками в постели. И тут же спохватываюсь, прокашливаюсь, чтобы сделать вид, что у меня просто в горле пересохло, а потому голос такой странный. Я поправляюсь: — То есть спина.
— А, это… — вспоминает он.
Повисает пауза. Я залезаю пальцами в ложбинку позвоночника, карябаю ее ногтями, особенно позвонки. Меня наполняют восторгом окружающие эту ложбинку мышцы. Он невольно выпрямляется. Из обнаженной здоровой груди его вырывается стон. И хозяин, господин, мастер, творец этого стона — я сам.
В комнату входит его сестра, я едва успеваю отдернуть руку. И думаю тут же, что этим движением я будто сам признаюсь, что то, что мы только что с ним делали, как бы незаконно, позорно. И странный стыд пронзает меня. Такое же чувство охватывало меня в детстве, после того, как я, занявшись самоудовлетворением, шел в туалет по малой нужде и брал в руку свой член, который, расслабившись, становился вдруг таким простым и обыденным. Я начинал думать, что то, что я с ним делал, должно быть, очень плохо. Я начинал стыдиться своих садистических фантазий, и гомосексуальность их казалась мне грязной.
До самого конца занятия пухлая сестренка его продолжала шнырять туда-сюда.