— Ребята, простите. Я понимаю, что уже ничего не вернуть назад, но я этого не хотела. Правда, простите, — виновато выдавила я и не желая слушать их дальше, пошла в номер.
На ватных ногах я вернулась в номер и только там позволила себе разрыдаться. Все, к чему я так долго шла, отняли в один миг. Никто не захотел меня даже выслушать, не то что поддержать. Для всех я теперь предательница.
Я не понимала как мне дальше жить. Безо всяких разбирательств было понятно, что соревноваться я больше не смогу. А что я умею еще, кроме как кататься на льду? Да по сути ничего. У меня нет ни друзей, которые бы поддержали, не другого любимого дела, не осталось цели. В этот момент я почувствовала такое острое одиночество, что захотелось исчезнуть. Мне не хотелось чтобы кто-то узнал обо всем случившемся, но я не могла стереть статьи из газет и Интернета. В один момент из подающей надежду фигуристки я превратилась в мошенницу, поставившую команду и в даже спустя годы при упоминании моего имени все будут вспоминать только историю с допингом.
Телефон разрывался от звонков, а я не находила в себе сил ответить. Сквозь рыдания в голову лезли страшные мысли: «Если сейчас я задохнусь из-за истерики никто мне не поможет. Никто не обнимет и не скажет, что все будет хорошо. Никто не поддержит и не встанет на мою сторону».
Когда слезы закончились, наступило пугающее безразличие. Взяв телефон, я открыла первое сообщение от мамы, решив что готова встретиться с суровой реальностью.
«Я все знаю, Ника. Ты очень меня разочаровала. Дома тебя ждет серьезный разговор».
И снова я оказалась дочерью, не оправдавшей надежды. Я была опустошена и парализована. Ощущение своей никчемности, бездарности и незначительности затапливало с головой. Я смотрела в зеркало шкафа, стоящего напротив кровати и ненавидела себя. С нормальными людьми не происходит того, что произошло со мной, у нормальных людей есть поддержка в трудных ситуациях, нормальных людей понимают и принимают, а я же, как ни стараюсь не могу вписать себя в этот мир. Я пыталась заслужить любовь мамы, делая все, что она хочет, я старалась заслужить похвалу тренера, работая без устали, и так и не почувствовала счастья и тепла. Почему я до сих пор не исчезла?
Наспех покидав оставшиеся вещи в чемодан и переодевшись в теплый серый свитер и черные брюки, поймала себя на том, что теперь вся моя жизнь виделась мне именно в черно-серых тонах. Форму сборной я оставила в шкафу, не желая еще больше бередить себе душу и забирать ее с собой. На прощание я оглянула небольшую комнату, в которой прожила две недели, вспомнив то, с какой пьянящей радостью я вернулась сюда после успешного командника, и сердце вновь сдавило от ощущения крупной несправедливости, перед которой я оказалась бессильна. Тогда я осознала, что жизнь больше никогда не будет прежней, а я больше не буду той Никой, которой была до сегодняшнего дня.
Выйдя из номера я опустила голову, чтобы никто не заметил моих слез и быстрым шагом вновь спустилась в холл. Как оказалось, здесь меня ждало еще одно неожиданное испытание: перед дверями отеля собралась толпа журналистов, желающими первыми раструбить о сенсации. Хуже быть уже не могло, поэтому я решительно толкнула дверь и вышла на улицу.
— Ника! Ника! Каково это оказаться в центре допингового скандала на самом важном соревновании в жизни?
— Сколько раз вы принимали запрещенные вещества? Сколько побед отняли у честных спортсменов?
— Что скажете в свою защиту?
— Почему вы считаете, что вопросы о чистоте спортсменов не касаются русских атлетов?
— Что будет с результатами командных игр?
— Вы намерены оспаривать результат?
— Ты не имеешь никакого права носить нашу олимпийскую форму! Обманщицам нет места в сборной.
— Расскажите, кто помогал вам скрывать махинации с препаратами?
— Ника, вы не хотите честно рассказать о том, что происходило с вами в последние месяцы?
Все их вопросы слились в бесконечный гул. В тот момент я плохо осознавала, что происходит. Закрывшись капюшоном куртки я не разбирая дороги бросилась к автобусу и только когда упала на сидение окончательно осознала произошедшее: дороги назад нет.
Я смотрела на исчезающие вдали олимпийские кольца и понимала: дело не в допинге. А в том, что меня стерли. Как будто все эти годы — мои победы, моя боль — ничего не значили. Просто взяли и перечеркнули.