В себя я прихожу не сразу. В тумане еду к выходу со льда и падаю в объятия улыбающейся Светланы.
— Ты сделала это! — с гордостью говорит она, пока мы сидим в kiss and cry в ожидании оценок.
Зал не смолкает, они продолжают аплодировать, а я не знаю, куда деть себя от смущения.
— Не закрывайся от них. Пора принять, что твое катание пробуждает в людях что-то очень важное, — говорит она.
После ее слов я встаю с диванчика, с широкой улыбкой машу болельщикам. Выставление баллов затягивается и я с тревогой прикусываю губу.
— Если они найдут хоть одну помарку, я подам жалобу, — отвечает Светлана на мой невысказанный вопрос.
Через секунду объявляют результаты: двести шестьдесят шесть баллов по сумме программ и первое место! Я вскрикиваю, еще раз обнимаю Светлану и шепчу ей:
— Спасибо!
А затем, позабыв обо всем на свете, бегу к Алексу, стоящему неподалеку и обнимаю его.
— Если бы не ты, я бы сегодня валялась на льду, — честно признаюсь я, понимая, что с самого начала все шло отвратительно.
Он притягивает меня ближе и игриво шепчет на ухо:
— Если бы не твои колготки, я бы не узнал, что самые горячие «программы» проходят не на льду… а за кулисами.
— Воронов, ты невозможен!
Хочу толкнуть его в грудь, но он перехватывает мою ладонь и целует пальцы, вызывая приятную дрожь по всему телу.
— Ника, у тебя еще интервью и пресс-конференция, — строго произносит подошедшая к нам Светлана. — Алекс, что ты сделал с ней за каких-то пятнадцать минут? Она так даже на тренировках ни разу не каталась.
— Вам лучше не знать, — усмехается он и выпускает меня из объятий. — Эта фишка сработает только со мной.
На интервью мне задают стандартные вопросы: рада ли я победе, было ли целью поставить личный рекорд сезона на этих соревнованиях, как я настраиваю себя перед соревнованиями, но на вопросе кому из близких я позвоню в первую очередь после интервью, меня снова отбрасывает на десять месяцев назад. Сначала я не знаю, что ответить, потому что единственный мой близкий человек — это Алекс, находящийся сейчас рядом со мной. За все это время мама ни разу не позвонила мне, а сама я идти на контакт желанием не горела. Но потом нахожусь и говорю:
— Прямо после интервью я позвоню своему менеджеру Алине. Скорее всего она не спит и смотрит чемпионат в прямом эфире, но поделиться эмоциями с ней мне хочется лично.
Меня отпускают отдохнуть перед награждением, и, проходя по коридору мимо раздевалки, я становлюсь свидетелем неприятного диалога:
— Ты думаешь, серебро — это успех? — раздается голос Игнатьевой. — Ты проиграла не Нике. Ты проиграла себе.
В ответ Настя молчит.
— Ты сегодня каталась вообще без скорости. А дорожка шагов? Третий уровень, не четвертый. Про четверной флип я молчу, этот недокрут и падение видели все.
— Я… — Настя пытается что-то сказать, но тренер перебивает ее.
— Молчи! Ты даже не понимаешь своего провала. Ты — робот с идеальными прыжками. Зрители сегодня аплодировали ей, а не тебе. Потому что ты пустая. Ни искры, ни огня.
Слышу надрывный всхлип Насти.
— Плачь. Твои слезы — единственное, что в тебе настоящее, — бросает Игнатьева и открывает дверь.
В коридоре мы сталкиваемся, смотрим друг на друга долгими взглядами и расходимся в разные стороны. Я благодарна Наталье Александровне за все, чему научилась у нее, но никогда не смогу забыть этого холодного жестокого отношения. Голос Игнатьевой, как нож, вскрыл старые раны. «Ты пустая. В тебе нет ни искры, ни огня» — фраза, которую тренер сейчас сказала Насте, она не один раз говорила и мне. Она не изменилась. Все те же методы: сломать спортсмена, превратить его в послушную куклу. Только если мне удалось перерезать свои ниточки и освободиться, нет никакой гарантии, что то же самое получится и у Насти.