— Все в порядке? — спрашивает Светлана, видившая наше столкновение.
— Да, — говорю слишком быстро, отворачиваясь, чтобы скрыть свою дрожь.
Ровно в 12:20 ухожу в раздевалку, чтобы переодеться и снова ловлю себя на мысли, что в тот день я шла сюда в это же время. Черт! Нельзя сейчас думать об этом, нельзя, нельзя, нельзя!
Одеваю дорогое платье, сшитое по моему эскизу Сатоми Ито, о костюмах которой я мечтала всю карьеру, и отдаю себя в руки визажиста, ездившей со мной на каждое соревнование.
В 15:00 шнурую коньки. Один из шнурков рвется и я прихожу в себя когда понимаю, что начала шнуроваться с левой ноги, а не с правой. Вспоминаю, сколько раз я проигрывала, когда зашнуровывала ботинки не с той ноги и на меня снова накатывает паника. Напоминаю себе, что все это чушь, что ничего плохого не случится, но не верю в свои слова. Оглядываюсь в поисках своей салфетницы с кошкой Луной из Сейлор-Мун и понимаю, что ее нет. Выбегаю из раздевалки и шагаю назад в разминочный зал, думая, что наверно оставила ее где-то там. В коридоре сталкиваюсь с Алексом, который вырвался буквально на несколько часов, чтобы приехать на арену после встречи с Олегом Сергеевичем. За две с половиной недели он успел оправиться от болезни, но я все равно продолжаю беспокоится за него.
— Что с тобой? — спрашивает он.
«Скажи ему. Скажи, что тебя трясет как в Пекине. Что ты боишься не только прыжков, а даже собственной тени».
— Ничего. Шнурок порвался, и Луна куда-то пропала. Так, мелочи, — отшучиваюсь я, потому что стыдно признаться в том, что меня терзают призраки прошлого.
Он пристально смотрит на мои руки, всё ещё сжимающие обрывки шнурка так, что костяшки белеют.
— Мелочи не заставляют тебя так бледнеть, — тихо говорит он. — Пойдем, поищем твою салфетницу.
Мы тратим больше часа в поисках Луны, благо я выхожу кататься последней, так как выиграла короткую программу. Но салфетница пропала без следа.
— Ника, пора, — за мной приходит Светлана.
— У нас еще десять минут, — я упорно отказываюсь выходить, пока не найду салфетницу. Мне кажется, что если я найду ее, то тогда смогу выиграть. А если нет… Лучше даже не думать об этом.
— Идем, ничего страшного не случится. Найдешь ее потом, — торопит она меня.
Тревога зашкаливает, когда мы втроем идем к выходу в зал. Обнимаю Алекса, чтобы хоть как-то успокоится и выхожу на каток.
Лед под коньками кажется чужим, будто Настя, которая каталась до меня, украла всю его магию. Звучат первые ноты саундтрека Алекса — тревожные виолончельные пассажи. Обычно они придавали силы, но сегодня звучат так, будто это мой похоронный марш. Стартовый каскад — четверной лутц и тройной тулуп. Недокрут. Падение. На миг вспоминаю последнюю тренировку перед отстранением. Тогда я также упала с тройного тулупа.
«Вставай», — раздается в голове требовательный голос Светланы. И я встаю.
Четверной сальхов с грязным выездом на две ноги. Никогда еще я не прыгала его настолько плохо. Механическая дорожка шагов без тех эмоций, которые были изначально задуманы Мией. Тройной аксель — чистый, но слишком осторожный, будто прыгаю над пропастью. Вращение, со слетевшей центровкой. Финальные аккорды и тишина. Тишина и пустота у меня внутри. Я уже не Сирша. Я — девочка, которая забыла, как дышать.
Держу лицо, чтобы не расплакаться на виду у всех, и вместе с Светланой дожидаюсь оценок в kiss and cry, хотя понимаю, что рассчитывать мне не на что.
— По сумме программ Ника Властовская набирает двести четырнадцать целых и пятьдесят сотых. Это четвёртое место.
Я не еду на Олимпиаду. Я раздавлена и унижена. Молча ухожу в подтрибунное помещение, не желая никого видеть.
— Ника, я нашел ее, — говорит Алекс, стоящий сразу у входа и протягивает мне салфетницу.
Поздно. Слишком поздно. Все приметы сегодня были знаком, что получится так, а не иначе. Я сама во всем виновата: если бы нормально тренировалась, вместо того чтобы волноваться пока он болел, сейчас бы не получила тот результат, что все еще горел на экране, как напоминание о моем позоре.
Он пытается обнять меня, а я отталкиваю его руку и говорю:
— Не трогай меня!
— Ты хочешь, чтобы я просто молча смотрел, как ты себя уничтожаешь? — в его голосе послышались нехарактерные для него стальные нотки.
— Уничтожаю? Знаешь, что меня уничтожило? Та проклятая неделя, когда ты слег с температурой! Я ходила на тренировки, где у меня ни черта не получалось, потому что я нервничала за тебя! Ты болел, а я… я думала, что смогу всё успеть! И вот к чему все привело. Как же ты не вовремя заболел!