Сигарета, чистая постель, стол, на котором был свежий хлеб и кружка кофе с молоком, — все это дышало уверенностью и желанным теплом. Они сразу начинали допытываться: «Гестапо тут есть? Какая ситуация в городе? Как дела на фронте? Париж уже освобожден? Когда мы отправимся дальше?»
Он не мог с ними договориться, они не понимали друг друга. «Isiradiopari…» — это было все, что он знал. Он приветствовал их этой фразой, слышанной сотни раз, и всякий раз она вызывала взрыв смеха… Но организационная сторона этой операции была безукоризненна: в назначенное время появлялись связные и группа за группой отправлялась дальше. На север. В горы.
И лишь однажды Стокласа допустил ошибку. Хотя можно ли назвать ошибкой этот спонтанный взрыв радости и восторга, вызванный опьяняющим чувством свободы? Это случилось в день, когда началось восстание. На площадь вышли все — и стар и мал. На домах появились чехословацкие флаги, перед костелом играли гимн. Толпа сломала ворота концентрационного лагеря и выпустила несчастных в полосатых лохмотьях с нашитой на них звездой и надписью «Jude», выпустила их к людям. Тогда и Стокласовы вывели из пекарни своих французов, одну из групп, которая в тот момент оказалась в их доме. И вышли с ними на площадь в упоении от счастья. И в эти минуты безграничного ликования, стихийного триумфа свободы, мечту о которой невозможно убить, кто-то догадался, что молодые гости Стокласы — французы. В тот же миг их окружили, подняли над толпой, стали кричать здравицы Франции, запели «Марсельезу» — многие помнили ее со школы.
Но на смену этим мгновениям счастья слишком быстро пришли дни поражения. В Словакию вошли немцы, пришли и в Середь. Подавлять восстание. Заработала фашистская военная машина, закрутилось колесо репрессий. Оно перемололо и Стокласу.
Ему не забыли того, что произошло на площади, не забыли французов. Не забыли «Марсельезу». Не забыли, как он ликовал. В довершение всего квислинг с соседней улицы донес, что не раз видел ночами, как какие-то тени проскальзывали в пекарню, и это небось тоже были французы, как и те, которых он привел тогда на площадь.
Отомстили ему жестоко. Сначала забрали его. Потом жену. За десять дней до рождества их погрузили в вагон, в вагон транспорта смерти. В переполненном лагере смерти на колесах оказалось одиннадцать жителей Середи, среди них и Буцко, бывший ученик Стокласы. Он был солдатом и, когда началось восстание, перешел на сторону восставших, а когда его часть разгромили, стал ночами пробираться домой. Но кто-то его выдал, и однажды ночью за ним явились гардисты.
— Боже мой, мастер, вы-то здесь какими судьбами? И вы, пани хозяйка?
— А ты, Карол? Ведь ходили слухи, что ты в горах.
Таким вот образом, спустя годы, встретились мастер и ученик, люди такие близкие, что и в годину испытаний они оказались по одну сторону баррикады.
В промерзшем вагоне, где были и женщины и дети, их перевозили под бомбежками от одной станции к другой, и они лишь по обрывкам речи, долетавшим снаружи, могли догадаться, что их везли сначала где-то в окрестностях Вены, потом по Моравии; потом они услышали, что говорят по-польски; но от Освенцима их снова повезли назад, к Терезину, и, наконец, до самого Берлина. И все это время не давали ни пищи, ни воды. На четвертый день в вагоне умерли первые заключенные. Когда наконец открыли двери, на платформу в концлагере Заксенхаузен выгрузили уже двенадцать трупов. Был сочельник. Рождество 1944 года.
Их построили на стадионе, где на футбольных воротах висели трупы повешенных. Здесь их разделили — женщин отдельно, мужчин отдельно. Когда уводили его жену, Стокласа крикнул ей вслед:
— Штефка, держись, скоро все это кончится!
Она махнула ему на прощание, в глазах ее застыл ужас.
Там, на стадионе, они виделись в последний раз.
Стокласа был здоровяк, каким и должен быть пекарь; его ученик, Карол, тоже. Поэтому когда их остригли, раздели и вместо брюк дали старые солдатские одеяла, подвязанные бечевкой, вместо ботинок — сабо на босую ногу и тюремные блузы (прямо на голое тело — в суровый декабрьский мороз!), обоих определили на ту работу, где нужна была сила, — в похоронную команду. Они возили трупы. И каждую ночь их раздетыми выгоняли из бараков на плац: как им говорили, их спасали от налетов. Вокруг со всех сторон горело небо, земля содрогалась от взрывов, а они стояли часами, ночи напролет, наблюдая ужасное зрелище, апокалипсис этого века. И тогда мастер с лихорадочно блестящими глазами горячо шептал ученику: «Карол! Ты видишь? Содом и Гоморра! Это их конец. Уже скоро, вот-вот!»