Пытаясь постичь суть явления, друзья без конца ставят опыты и, едва заслышат гром, бегут каждый в свою домашнюю лабораторию. Однако ныне — они согласно кивают — небесного трясения, похоже, не предвидится: округ одна синева, на горизонте ни облачка, а стало быть, нечего и сожалеть, что они, два профессора, обретаются вдали от своих лабораторий.
После краткого отдыха летняя дорога кажется еще приятнее. Правда, с полпути на Ораниенбаум коляску то и дело останавливают прусские драгуны. Рамбов — резиденция Петра Ульриха — племянника Елизаветы Петровны. Поистине царский подарок державная тетка преподнесла наследнику российского престола, когда десяток лет назад он, тогда четырнадцатилетний прыщавый отрок, прибыл из Голштинии в Россию. Сквозь чугунное литье мерцают белые колонны Большого дворца, выстроенного в барочном стиле. А перед фасадом — ни куста, ни деревца, ни клумбы с цветами. В Сарском Селе среди куртин акаций и сирени белела когорта мраморных кумиров — славных греческих да римских мужей. А здесь, в вотчине Петра Ульриха, — голый плац. На плацу— шеренги пестро разодетых голштинских солдат. Идет вахтпарад. «Форвертц! Марш! — доносятся зычные команды, — Айн, цвай, драй!.. Айн, цвай, драй!..» По краям центральных ворот, мимо которых катит коляска, высятся полосатые караульные будки. На часах — два стрелка с фузеями на плече. Мимо них туда-сюда выхаживает усатый унтер, в зубах у него характерная морская трубка, — как и большинство здешних солдат, он явно из Киля.
— Ишь, усач! — усмехается Михайла Васильевич и слегка наклоняется к Рихману. — Помнишь, про крепость говаривал — Вессель? Куда меня упекли, когда в рейтары метили определить? Там такой же вахмистр был — с усищами да палкой-погонялкой…
Ораниенбаум меж тем остается позади. Заставы кончаются. В версте за чертой императорских владений Михайла Васильевич слегка привстает.
— А вот и мои, — он окидывает окрест взмахом руки, — мои земли.
Рихман с интересом поводит взглядом. Дорога здесь, давно не знавшая дождей, как и везде, сухая, но по виду иная. До этого коляска катила по утрамбованному да ухоженному песчано-гравийному полотну. А тут колея узкая, в иных местах двум повозкам не разминуться, но главное — не укатанная: колеса то и дело спотыкаются на ухабах, едва не по ступицы ухают в рытвины — не езда, одно наказание. Маленько смущаясь, что доставляет сердечному другу неудобства, Ломоносов начинает пояснять, отчего сие происходит, да потихоньку пенять на соседей.
Земли передельные, отписаны десятина к десятине в реестр матушки-государыни окрестными помещиками. И народ-то все как будто почтенный: действительный тайный советник князь Михал Володимирович Долгоруков, лейб-гвардии майор Воейков, экипаж-майстер Андрей Подчетков, генерал-майор Шепелев Степан Андреич, статский советник Григорий Ергольский да обер-комендант Санкт-Петербурга князь Мещерский Федор Василич… Люди все знатные, почтенные, а — вот поди ж ты! — спихнули самые неудобья: песчаник, мхи, болотину… Словом, на тебе, боже, что нам негоже.
— А кол и ко всеко? — одолевая тряску, осведомляется Рихман.
— Земли-то? — Михайла Васильевич оглядывает окрестности. — Чуть помене десяти тыщ… Вроде и немало, да землица-то все бросовая, — опять тянет он свое и тут же машет рукой, ровно отгоняет назойливую муху. — Ну, да мне ведь не от пашни доход иметь — от мусийной фабрики. А пашня — для прокорма работных людей…
— Мноко ли их?
— А вот считай, — ответствует Ломоносов. — Там, за перелеском, — он показывает влево, — деревня Шишкина — душ числом сто тридцать шесть, дале — Калиши, двадцать девять душ, Перекусиха и Липовка — числом тридцать четыре, да Усть-Рудица, в ней двенадцать душ. Всего, стало быть, двести да одиннадцать. Половину… около того соберу в Усть-Рудице на мануфактуре. Остальные будут кормить себя да фабричных работных…
Нателепавшись по худой дороге, коляска наконец вкатывает на просторную луговину. На ней, куда ни кинешь взгляд, кипит строительство. Белеют тесом большие и малые срубы. Повсюду работный говор, перестук топоров, ширканье пил. Там и сям россыпи неокоренных бревен, склады досок, пирамидки красного кирпича.
Коляска останавливается подле кирпичного фундамента, по которому уже стелют первый венец сруба.
— Сие двор для приезду, — поясняет гостю Михайла Васильевич. — Кабинет мой, опочивальня…
Он живо, несмотря на телесную основательность, выходит из коляски. Ему навстречу спешит староста— красноносый мужик с окладистой бородой в гороховой рубахе до колен и смазных сапогах. Радостно, но вовсе не по-холопски приветствуя хозяина, Лука коротко докладывает о строительстве: плотников хватает, каменщиков — тоже, недостает рук на подсобье, надо бы нарядить из Шишкиной молодых баб да отроков, что поматерей; в пильных материалах недостатка нет, появилась нужда в пакле да мхе да еще в огнеупорном кирпиче, поскольку у печников уже есть заделье, да и лещадь на крышу пора смекать…