Старый князь Брячеслав, ныне отошедший от дел, передав бразды правления сыну, как-то объяснял внучке:
— Бессмертие, Руся, конечно же существует, но оно не такое… И когда отпевают, говорят «вечная память», никакая она не вечная. Если ты не президент, не князь, не великий гений или негодяй, о тебе забудут через несколько поколений. Даже у нас, Радиславичей, знающих родословную на глубину трех сотен лет, много ли ты помнишь и думаешь о Евстиславе, моем дедушке? Да, видела его портрет, читала о нем. Но, когда я уйду с этого света, последний, кто видел его живым, он окончательно превратится в страничку истории, абстракцию. Но не исчезнет, нет. Он меня очень многому научил. Что за добро надо платить добром и не всегда отвечать злом на зло. Что порой, жертвуя ради близкого, находишь больше, чем теряешь. И его заветы, я надеюсь, преумножил. Теперь бразды отдаю Всеславу, тебе, твоим братикам, и вы понесете их дальше. Не только детям, но и всем встреченным, с кем обойдетесь справедливо и милосердно, а не «око за око» и «зуб за зуб». В том бессмертие моего дедушки — в непрекращающейся эстафете добра.
— А если человек посеял зло? — спросила тогда Руслана, которой исполнилось не более пятнадцати лет на момент разговора, и характер у нее в то время был еще тот.
— Зло тоже растечется по миру. Где-то встретится с добром. Зло на короткой дистанции часто в выигрыше, ибо не ограничено в средствах. А потом добро возьмет верх. Именно поэтому жизнь продолжается.
Тогда было лето, они с дедом сидели на берегу реки Севежи. Он нередко сопровождал внучку верхом, теперь, правда, выходил из своих покоев нечасто.
Севеж впадала в озеро Белое, так названное из-за белой глины, придающей кристально-чистой воде необычный оттенок. Не доезжая до берега несколько сотен шагов, Руслана спрыгнула с лошади и повела ее под уздцы. Той непременно захочется пить, но озерная вода — студеная. Надо, чтоб животное остыло после скачки.
Диана в отдыхе и успокоении не нуждалась, задорно нарезая большие круги по кустам и по траве. Выгнала зайца на дорогу и вполне могла его догнать-схватить, но только гавкнула ему вслед, начисто лишенная охотничьего инстинкта, отчего косой припустил из последних сил и через миг скрылся в зарослях.
Напоив кобылу, Руслана отвела ее от берега и пустила на траву, а сама спустилась к воде по песчаному пляжику. Подходов к озеру было немного, в основном его окружали необычайно живописные утесы и кручи. С одного из них в детстве ныряли, проваливаясь в чернильно-темную глубину, и выплывали на поверхность, чувствуя, как сердце заходится в бешеном ритме — от ужаса и восторга одновременно. Когда мелкая озерная волна лизнула сапоги для верховой езды, наклонилась, зачерпнула горстью и обтерла лицо, прислушиваясь к крикам чаек, плеску воды, шелесту ветра в листве деревьев…
Господи, как здесь хорошо!
Руслану неоднократно пытались перекупить. Намекали работать если не против отца и семьи, то хотя бы сообщать о каких-то безобидных секретиках. Предлагавшие не были на озере Белом, не ощутили единения души, сердца и рутенской природы. Даже самый черствый человек не захотел бы предать Кречет, если здесь — его родина…
Во имя защиты Кречета и княжеских интересов княжна готова на все, в чем честно отдавала себе отчет. Вообще на все. Пусть кто угодно воспринимает ее всего лишь смазливой блондинкой, декоративным украшением княжеского дома, столкнись вплотную — узнает совсем иное!
На следующий день начальник княжеской службы безопасности позвал ее побеседовать с противоположностью — с человеком, лишенным родины начисто. Он утверждал, что понятия не имеет, где родился. Точнее, не уверен, что это ему известно.
Пленник содержался в казарме, а не в камере, скорее — в изолированной комнате, каковых имелось десятка два для новоприбывших без предварительного уведомления. Некоторые люди, питавшиеся слухами о порядках в Кречете, полагали, что связи с этим районом через сеть просто нет, и, не удосужившись даже попытаться обнаружить адрес, ехали наобум — искать лучшей или, по крайней мере, иной жизни. Способных измениться, уйти от тупого потребления, навязанного Глобой и современным обществом, было немного, единицы. Максимум — два-три десятка в месяц, порой меньше дюжины или вообще ни одного. Обычно тащились чудаки со слегка съехавшей крышей или несчастные, ищущие утешения. Радиславичам такие не требовались. Князь считал: перевоспитание в здоровом духе обойдется общине дорого и не всегда даст эффект, предпочтительнее растить детей, от которых после родов отказались матери.
Молодой мужчина, лет 25–30 на вид, точно вышел из младенческого возраста. Судя по картинке, выводимой на монитор, спокойно сидел на койке с закрытыми глазами.