— Превосходно, — отозвался Томас. — Это избавит палача от хлопот.
«Но меня никогда не повесят, — думал он. — Они могут держать меня здесь сколько угодно, а тем временем правда будет ускользать с каждым часом: мелкие факты забываться, выводы становиться менее определенными, пока наконец не скроются окончательно песками времени. Я выйду отсюда, когда захочу — мне достаточно сказать одно слово, но и без этого они ничего не могут мне сделать. Я не признавался в убийстве и не лгал, а доказательств у них нет. Разве только автомобиль, но я всегда могу сказать, что забыл об этом. Тедвард мне поможет: он в состоянии доказать, что, хотя я никогда не видел Рауля Верне, пока не вошел в холл и не обнаружил их всех стоящими над его мертвым телом, у меня могла быть кровь на ботинках и, следовательно, на циновке в машине... Тедвард знает правду и в положенное время обо всем позаботится...»
«Они никогда меня не повесят», — думал Тедвард, стоя у окна своей комнаты и глядя на свинцовые воды канала. Они не предъявят ему обвинение, пока держат в тюрьме Томаса, и не освободят Томаса, пока не будут уверены, что дело против него рассыпалось или что дело против Тедварда не вызывает сомнений. Когда Томас подаст знак, что его добровольное самопожертвование может подойти к концу, тогда он, Тедвард, заговорит, и Томас будет свободен. Он скажет, что позабыл о машине Томаса, создал дело против себя, чтобы запутать следы и помочь Томасу, но что теперь в этом нет надобности, так как он внезапно вспомнил о машине. Что касается его самого, то Роузи вовсе не ждала в автомобиле. Они вместе вошли в холл лома на Мейда-Вейл и увидели Рауля Верне, лежащего мертвым на полу. Поверят они Роузи или нет, это правда, и им никогда не удастся доказать обратное. Дело против него — чепуха, желательная со всех точек зрения, кроме полицейской, ибо она отвлекла внимание от Томаса и от той персоны, которую Томас пытается защитить...
Но старую миссис Эванс им тоже не удалось бы повесить.
В доме на Мейда-Вейл миссис Эванс решила помочь полностью деморализованной Мелиссе, приготовив что-нибудь на ужин — например, простые креп-сюзетт{33}. Она приступила к делу вскоре после полудня, чтобы дать тесту время отстояться, но процесс шел медленно, и все вокруг было усыпано мукой. Теперь мука совсем не такая, как в дни ее молодости, думала миссис Эванс, рассеянно стряхивая ее со стола юбкой; ее хлопья летают повсюду, как снежинки. К тому же в доме не оказалось ни апельсинов, ни ликера, а Матильда не позволила ей взять даже полбутылки детского апельсинового сока. Сердито бормоча себе под нос, миссис Эванс бродила по кухне, приводя все в еще худшее состояние. Блины были маленькими и круглыми, а вафли тонкими, но они казались состоящими в основном из дырок, а это, очевидно, было неправильно. Под влиянием внезапной идеи миссис Эванс подошла к кухонному зеркалу, не без труда стащила с парика кружевную шапочку и попыталась соорудить на ее месте нечто вроде оладьи. Эффект был потрясающим — надо поскорее это запатентовать, так как преимущества несомненны. В голове у миссис Эванс вертелась целая серия остроумных реклам: подобные головные уборы дешевы, удобны, не требуют ни стирки, ни глажки, от них легко избавиться путем поглощения, они бесценны, если вас одолеет голод во время долгого путешествия поездом или блужданий в пустыне... Можно приготовить целую пачку в понедельник и пользоваться ею всю неделю. «Он оладью в день съедает, значит, прачка отдыхает!» Увлеченная полетом фантазии, миссис Эванс забыла о своем артрите и подняла правую руку, чтобы снять с головы оладью, но рука безвольно упала. Пока она медленно удаляла оладью и возвращала на место кружевную шапочку левой рукой, искорки смеха гасли в ее блестящих старческих глазах. Полицейские не так глупы и рано или поздно поймут, что она не могла поднять одну из своих немощных рук и размозжить человеку голову, не важно стояла она на лестнице или нет. Они не повесят ее за это преступление и не отправят ни в тюрьму, ни в психушку. «Мне придется придумать что-нибудь получше, — думала миссис Эванс, — если я собираюсь спасти его...»
Мелиссе повешение тоже не грозило. Съежившись на диване в полуподвале, она плакала от отчаяния, но только при мысли о тех ужасных вещах, которые наболтала вчера вечером, о том, как обманула доверие подруги, о презрительном выражении на лицах тех, кто всегда был добр к ней, а не из страха перед виселицей. В конце концов, ей было достаточно произнести одно слово, назвать одно имя, чтобы оправдать себя, — сделать это так же легко, как вчера вечером она перечислила хронику грехов Роузи, сообщить им ужасную правду, поведанную ей убийцей. Мелисса могла разоблачить убийцу, рассказать о признании, так что им никогда ее не повесить...