Матильда уже прошла через это в магистратском суде и была знакома со странными методами, к которым должен прибегать обвинитель с целью получить от свидетеля нужную информацию, при этом не задавая вопросов, которые вкладывали бы ответы ему в рот. «А на следующий день вы видели кого-нибудь?.. В то утро вы делали что-нибудь?..» Тильда признала, что Рауль Верне был ее другом (она слегка отклонилась от присяги, описывая природу их дружбы, но успокоила совесть мыслью, что клятва относится только к важным фактам, а это не имеет к делу никакого отношения), что он звонил ей утром в день своей гибели и сказал, что хочет поговорить с ней. Нет, они так и не приступили к этому разговору... Обвинителю это может казаться странным, но француз слишком уважает свое пищеварение, чтобы портить обед неприятной беседой.
— Вы ведь знаете, каковы французы, — сказала Матильда, обретая свойственную ей непринужденность, поскольку туман рассеялся окончательно, и она видела в сэре Уильяме довольно привлекательного мужчину, который пытался заставить ее (как и многие другие привлекательные мужчины) признать то, что ей не хотелось признавать. — Они вечно беспокоятся о своем желудке.
Почему ей казалось, что беседа предстоит неприятная? Ну, так обычно бывает, когда люди заявляют мрачным тоном, что хотят с вами поговорить. Тильда посмотрела на судью, строго и отчужденно восседающего за большим столом чуть правее черно-золотого меча, висящего под королевским гербом, и ей на мгновение почудился знакомый блеск в его глазах. Она чувствовала, что старая магия начинает действовать, что судья уже завоеван, а присяжные будут завоеваны, и что несмотря на весь ум сэра Уильяма, суд на ее стороне. Сэр Уильям, в свою очередь, заметил, как блестят ее глаза, и насторожился. Матильда была свидетелем обвинения, но человек на скамье подсудимых был ее другом.
Наконец они подошли к времени убийства.
— Затем вы пошли — куда?
— Я пошла наверх.
— Что вы там делали?
— Ну, сначала я зашла к моей бабушке — вернее, бабушке моего мужа — помочь ей приготовиться ко сну...
Пара минут с бабушкой, пять минут одна в своей комнате, приводя себя в порядок, снова у бабушки еще пять минут, а потом в детской, пока часы не пробили половину десятого. Идя в детскую, она крикнула вниз, что скоро спустится, но ответа не получила. Нет, холл оттуда не был виден.
— Вы были наверху — как долго?
— От двадцати до двадцати пяти минут.
— В течение этого времени вы слышали какую-нибудь суету или возню в холле?
— Нет, — сказала Матильда. — Но понимаете...
— Просто отвечайте на вопрос, миссис Эванс.
Матильда слегка покраснела и сжала губы. «Я своего добился, — подумал сэр Уильям, — и должен закрепить успех». Однако он был слишком умен, чтобы давить на свидетельницу или задавать дополнительные вопросы, сделав ясным смысл. Защита волей-неволей осуществит это за него во время перекрестного допроса.
— А позже вы слышали что-нибудь в холле?
— Нет, — удивленно ответила Матильда.
— Вы ничего не слышали?
— Да.
— Но ведь вы не пребывали в кромешной тишине. Когда вы что-то услышали?
— Когда открыла дверь и стала спускаться в холл, — ответила Тильда с достойным сожаления злорадством.
«И поделом тебе», — подумал Джеймс Дрэгон, наблюдавший за коллегой с видом жалостливого удивления, не оставшегося незамеченным присяжными. Поднявшись для перекрестного допроса, он начал прямо с этого пункта.
— Когда вы были наверху, то не слышали никаких звуков с нижнего этажа?
— Никаких, пока я не спустилась и не застала в холле доктора Эдвардса и Роузи.
— Вы не слышали, как они прибыли?
- Нет.
— Ни как подъехал автомобиль, ни как открылась парадная дверь?
— Нет, не слышала. Но окно было закрыто, пока малышка не легла в кровать.
— А раньше вы были в комнате старой миссис Эванс?
— Да, но оттуда я тоже ничего не слышала.
— Следовательно, этот человек мог быть убит в холле в любое время в течение двадцати пяти минут, пока вы были наверху, и вы бы ничего не услышали?