— Но ведь он и был убит в это время, не так ли? — отозвалась Матильда. Она уже видела мистера Дрэгона во время кошмарных приготовлений к суду над Томасом и знала, чего от него ожидать.
— Вы посмотрели вниз в холл и... Опишите своими словами сцену, которую вы увидели.
Сцена эта застыла навек в памяти Тильды, как муха в янтаре. Она сама, стоящая на повороте лестницы, положив руку на перила, распахнутая настежь парадная дверь, сквозь которую клубится серый туман, обволакивая, как в сцене на ведьминой пустоши из «Макбета», Тедварда и Роузи, вцепившуюся в его рукав; оба резко поднимают головы, глядя на нее, а у их ног лежит длинное худое тело в слишком ярком костюме, коричневых туфлях острыми носами к полу, полосатых голубых носках и с размозженной головой...
— Они стояли совсем рядом друг с другом... Я сочла само собой разумеющимся, что они вошли вместе... Нет, ничто не говорило, что она вошла после него... Они оба выглядели испуганными...
— А когда доктор Эдвардс сказал, что этот человек мертв?
— Думаю, почти сразу же. Я спросила: «Он мертв?», а доктор Эдвардс ответил: «Боюсь, что да» или что-то вроде того.
— Доктор Эдвардс говорил, сколько времени он был мертв?
— Говорил, что, по его мнению, совсем недавно. Он сказал: «Его убили не тогда». Полагаю, доктор Эдвардс имел в виду, что не во время телефонного разговора. «Он умер всего минуту или две назад».
— Минуту или две?
— Да.
— Учитывая обвинение против моего подзащитного в гом, что он сам убил этого человека минуту назад, это выглядело рискованным признанием с его стороны?
Прокурор перевернул пару страниц своих записей и сделал заметку на полях — планы заключительной речи быстро мелькали у него в голове, как разговоры мистера Джингля{37}: «Ловкий ход: другой доктор мог прийти в любой момент, полицейский врач тоже — подтвердить время смерти; в любом случае, это стало бы известным — лучше назвать его самому...»
— Было какое-нибудь упоминание о телефонном звонке?
— Да, он сказал — не помню, как и когда, — что, должно быть, прошло полчаса с тех пор, как Рауль Верне позвонил, сообщив, что его ударили, и, очевидно, с тех пор он лежал без сознания...
Стенографист, быстро строчивший пером за своим столиком под свидетельским местом, был, возможно, единственным в зале, кто обрадовался, когда Матильда с легким поклоном судье отошла к сиденью слева от скамьи подсудимых. Он молился, чтобы небо послало ему следующего свидетеля, который изъяснялся бы кратко, так как после очаровательного многословия Матильды у него болела рука. Молитва была услышана, ибо следующим оказался Томас Эванс, а менее болтливого свидетеля было трудно вообразить. Томас выглядел сердитым, как всегда, когда чувствовал себя не в своей тарелке, и отвечал тихим ворчливым голосом. Он был очень бледен и, поскольку во время ожидания в коридоре, то и дело проводил пальцами по волосам, они теперь стояли торчком. Да, он давно знает обвиняемого и является его партнером. Да, у него была сестра по имени Роузи Эванс. Да, она умерла. Да, обвиняемый знал ее с детских лет. Да, обвиняемый был старше ее лет на двадцать...
— Он любил вашу сестру?
— Да.
— У вас есть причины полагать, что он был влюблен в нее?
— Да. — Томас посмотрел туда, где сидел Тедвард, и его взгляд говорил: «Что я могу сделать, старина? Они вызвали меня повесткой, и я поклялся говорить правду, а ведь это правда, не так ли?»
Они перешли к сообщению, записанному на бумаге у телефона. Оно было там, когда он пришел домой в тот вечер. Он едва его запомнил — переписал имя и адрес в записную книжку и бросил бумагу в камин. Да, в камине горел огонь. Нет, это не было обычной процедурой, так как сообщения, как правило, записывались в блокноте, а он, естественно, не кидал каждый раз блокнот в огонь. Нет, это сообщение было на листочке бумаге, лежащем на блокноте. Нет, это не слишком необычно — если кто-то принимал сообщение по одному из параллельных аппаратов наверху, он записывал его на первом подвернувшемся клочке бумаги и оставлял его на блокноте. Обвинитель может считать это небрежностью, но мы не живем в ежечасном ожидании предъявления вещественных доказательств на процессе по делу об убийстве... Судья сделал Томасу замечание, и он пробормотал извинение, но выражение его лица говорило: «Тогда скажите, чтобы этот чертов дурак тоже воздержался от комментариев».
Суд слышал от Матильды Эванс, что доктор Эдвардс приходил к ним в дом тем утром. Могла ли записка на клочке бумаге быть написана его почерком?