— Не собираюсь беспокоиться, — мрачно отозвалась Матильда.
Хотя инспектору Кокриллу удалось «временно занять комнату» в Центральном уголовном суде, инспектор Чарлзуэрт не смог этого сделать. Он прижал свою жертву в углу коридора и там ею занялся. Мистер Грейнджер, солиситор, переданный Тедварду после неудавшегося процесса Томаса Эванса, был приглашен присутствовать в интересах своего клиента. Сержант Бедд стоял рядом.
— Итак, приятель, — заговорил Чарлзуэрт, — что все это значит?
Деймьян являл собой воплощение загнанного оленя — точнее олененка.
— Для начала мне лучше предупредить вас, что я коммунист.
— О’кей, вы коммунист, — кивнул Чарлзуэрт. — Как ваше имя?
— И, как коммунист, я не думаю ничего хорошего о британской полиции.
— Полагаю, как коммунист, вы не думаете ничего хорошего о британцах вообще. А теперь ваше имя и адрес?
Сержант Бедд облизнул кончик шариковой ручки — Чарлзуэрт подарил ее ему на прошлое Рождество, но тот никак не мог привыкнуть к тому, что эта штука не карандаш. Он записал в книжечке имя — Деймьян Джоунс — и килбернский адрес.
— Хорошо, — сказал Чарлзуэрт. — Что вы собираетесь мне сообщить?
— Я должен кое-что вам передать. — Деймьян полез в оттопыренный карман макинтоша и достал оттуда большой коричневый ботинок. Держа его подмышкой, он сунул руку в другой карман и извлек пару. Чарлзуэрт взял оба ботинка и повертел их в руках.
— Что это такое?
— Пара ботинок, — сердито ответил Деймьян.
— Кому они принадлежат?
— Мистеру Херви. Он живет в пансионе моей матери или, как она говорит, является ее платным гостем. — Деймьян вложил в голос все презрение к подобному снобизму.
— Понятно, сказал Чарлзуэрт. — И какое же отношение имеют ботинки мистера Херви к убийству Рауля Верне?
— На них его кровь, — объяснил Деймьян.
Чарлзуэрт снова перевернул туфли и посмотрел на подошвы. Ботинки были новыми, но их недавно носили — они выглядели еще не совсем высохшими после вчерашнего дождика.
— Я не вижу на них никакой крови.
— Естественно, — сказал Деймьян. — Я ее стер. Но ведь следы всегда остаются в швах и других местах, не так ли?
Чарлзуэрт передал туфли Бедду.
— Займитесь ими. Итак, Джоунс, эти туфли принадлежат мистеру Херви — постояльцу в доме вашей матери. Они были испачканы кровью Рауля Верне, и вы стерли кровь.
— Да, — кивнул Деймьян. — Дело в том, что я носил их тогда.
Снова оказавшись на свидетельском месте, Мелисса заявила, что раз люди, которых она все это время так преданно защищала, пытались спрятаться за ее юбками, то теперь она будет говорить правду, всю правду, ничего кроме правды, и да поможет ей Бог! Не зная, что Деймьян все еще прижат в угол коридора и не может ее слышать, она поведала всю историю той ужасной ночи. Никто не останавливал и не прерывал ее — она была свидетелем, дающим показания, и имела право быть выслушанной. Судья и прокурор могли только обменяться взглядом и беспомощно пожать плечами. Процесс уже напоминал сумасшедший дом — оставалось лишь следить, чтобы его безумие придерживалось в рамках, предписанных законом. Поэтому Мелисса, обратив взгляд к галерее, вновь переживала события вечера гибели Рауля Верне, перестав шептать, запинаться и прятать лицо за прядями волос, забыв. о черной шапочке и алой мантии судьи, о белых париках и черных мантиях, о присяжных и зрителях, о сидящем внизу стенографисте, усердно записывающим вслед за ней...
Во всем была виновата Роузи. Она шла по жизни весело и бездумно, словно танцуя на цветущем лугу, и все смотрели на нее, думая, как она очаровательна! Но никто, никто не замечал сломанных и изувеченных цветов под ее толстыми белыми ногами, никто не думал, кому они принадлежали. Многие из них были цветами Мелиссы — глупыми белыми полевыми цветами надежд и иллюзий, безжалостно растоптанными беспечными ногами. Но потом появился Станислас, Роузи уехала в Швейцарию, и все было чудесно. Правда, Роузи перещеголяла историю о Станисласе с его таинственным прошлым своими похождениями в Женеве, но Мелисса предпочитала свидание со Станисласом свиданию с родильным домом, и оно было назначено на вечер того четверга. Правда, собрался туман, но это не должно было остановить Станисласа. Уверенная, что он зайдет за ней, как было условлено, Мелисса оделась («Надень зеленое, дорогая, — мне нравится, когда мои женщины носят зеленое»), но потом выбрала другой зеленый наряд и, наконец, в половине восьмого, лихорадочно поменяв перо в шляпке, стала ждать стука в дверь полуподвала. Она слышала, как Роузи спускается по ступенькам крыльца и, ругаясь, сражается с задвижкой ворот, и подумала, что если Роузи смогла выйти, то Станислас придет наверняка. Шаги Роузи стихли в тумане.