– А Лоик? – спросил он, словно ища лишнего предлога вернуться.
– Я только что добился, чтоб его отпустили.
– Как?
– Тебя не касается.
– Продолжение будет?
– Нет, но зло свершилось. Этот мудак подписал согласие на развод. София вырвала у него подпись, пока его держали под замком.
Монголоидный разрез ее глаз. Ее веснушки. Волосы индейской скво. Ее приглашение на ужин…
– Но это скорее хорошая новость, так ведь?
– Проблема нашей семьи в том, что никто никогда ничего не понимает.
– А ты не поленись объяснить.
– Возвращайся. Поговорим с глазу на глаз. Или ты решил просить убежища в Бретани?
Эрван еще раз взвесил все за и против: в Париже он сможет расспросить Старика о Лонтано, сможет определить, какое место на шахматной доске занимал Ди Греко.
– Буду после полудня, – сказал он наконец. – Увидимся у тебя в конторе, и я тут же уеду.
– Сначала найдешь сестру.
– Я отыщу ее еще до вечера. Начинай судебные запросы, прослушки и прочее.
– Жду тебя на площади Бово после трех. Дай им самим разобраться!
Отец повесил трубку. Эрван не двинулся, продолжая прижимать трубку к уху и уставясь в заливающий стекла ливень.
Старик.
Гаэль.
Лоик.
Ему вдруг захотелось позвонить матери, чтобы завершить семейный портрет. Домашний телефон. Мэгги вечно оставляла свой мобильник в сумке или в ящике стола. Как бывшая хиппи, она не доверяла электронным аппаратам с их канцерогенными волнами.
Раздались гудки. Никого. Раньше он бы забеспокоился. Падре избил ее? Ранил? По-настоящему убил? Ну вот, теперь автоответчик. Эрван оставил сообщение и понял, с комом в желудке, что «раньше» – это «сейчас».
Его по-прежнему грыз страх.
50
Ди Греко покончил с собой: Морван не мог в это поверить.
Сыну Морван не сказал, но был с ним согласен: не может быть, чтобы этот прощальный поклон не был связан с мальчишкой. И не может быть, чтобы их назначенная встреча не была связана с убийством. Что означает весь этот бардак?
Старый перец вечно умудрялся влипнуть в первоклассное дерьмо или впадал в такие состояния, по которым психушка плачет. Когда он позвонил, Морван просто испугался. Начиная с определенного возраста, если друг зовет на помощь, это всегда смахивает на угрозу шантажа.
Ошибкой было посылать туда сына. Зачем он вмешал в это дело семью? Или, пусть бессознательно, он хотел приблизить Эрвана к своему африканскому прошлому?
И Лонтано: почему адмирал в последний момент перед смертью решил воскресить те проклятые годы? Что он хотел сказать? Или на пороге смерти всплыло чувство вины? В таком случае лично ему бояться нечего: угрызения никогда его не покидали.
Шофер привез Морвана на площадь Йена. Слишком поздно отказываться от утренних планов: посетить Ледяную Деву.
София Монтефиори по-прежнему жила в квартире, которую они с Лоиком купили, когда она носила Лоренцо. При одном только взгляде на фасад Морван почувствовал, как к нему возвращается решимость: нельзя разбивать такое достояние семьи. Он, проживший жизнь бок о бок с горгоной, лишь бы сохранить нажитое, и представить не мог, чтобы какие-то молокососы без царя в голове, гнилые баловни, решили разойтись из-за пустяковых распрей.
Он использовал свой универсальный ключ, чтобы зайти в вестибюль, потом получил второй код от консьержа. Этаж он вспомнил: пятый. Лифт под старину, зарешеченные дверцы, покрытая лаком деревянная резьба – все как он любил. На него, мальчишку из низов, обволакивающая мягкость роскоши всегда действовала умиротворяюще, как ничто другое.
Он поправил узел галстука перед узким зеркалом лифта. Чтобы лицом к лицу противостоять наследнице Монтефиори, следовало пустить в ход все свое обаяние.
Филиппинка, открывшая дверь, узнала его и нехотя впустила. По его воспоминаниям, их здесь работало три, причем полный день, – что для праздной матери с двумя детьми многовато. Но София именно так представляла свою роль хранительницы очага.
Однажды она сказала ему: «Я совершенно измотана: мне пришлось все объяснять новой няне». София даже не осознавала всей смехотворности этой фразы: она родилась в шелках и умрет в кашемире, да еще критикуя выделку ткани. Но Морван любил в ней ее подспудную сущность: ее грация, элегантность и уверенность в себе были делом рук одного-единственного человека – ее отца. Скота, который сделал себе состояние на металлоломе и до сих пор, скорее всего, не умел толком ни читать, ни писать.
Он пересек прихожую, огромную, как салон, и прошел в гостиную, просторную, как концертный зал. Высокие окна, наборный паркет, дизайнерская мебель – и солнце включено в общую смету. Оно с удовольствием принимало приглашение широких проемов, свободно прогуливаясь по пространству, где мебель и пол возвращали ему отсветы с особой изысканностью.