Говорить не хотелось, но Лонжа все же ответил:
– Не Гитлер – Польша. Нас тут нет. Найдут только трупы в «рогативках». Как отреагирует Сталин, не знаю, но Бессарабии ему точно не видать. Мы с тобой защищаем не местных немцев, а нефть в Плоешти.
Это он понял, как только примерил польскую форму. Большая война ползла на восток.
– Румынам сейчас приходится кисло, и русские нацелились на Бессарабию, свою бывшую провинцию. Гитлеру от этого ни тепло, ни холодно, но за Бессарабией – нефтяной район. Сталин собрал войска возле Одессы, а тут – мы… А еще есть Польша. Если начнется война, у кого ей просить помощи?
Штимме помотал головой:
– Сумасшедший дом! Надо было чаще на политзанятия в нашей ячейке ходить. Только и помню, что мировой империализм и поджигателей войны… А про Булак-Балаховича нам рассказывали, это русский белогвардеец, «kontra».
Привстал, поглядел по сторонам.
– Рвануть бы отсюда! К русским и в самом деле идти не стоит, расстреляют, причем за дело. Но лес большой… Что скажешь, Рихтер?
Лонжа думал недолго.
– Сначала – оружие. С пустой винтовкой не навоюешь… Лес, конечно, большой, но за ним – Польша. Как думаешь, нам там будут рады?
Тот, кто курил в кинозале, только вздохнул в ответ.
– Ста-а-ановись! Взвод, приготовиться к марш-броску!
Деревья беззвучно шагнули навстречу…
Жорж Бонис перебирал струны гитары, Мод сжимала в руке кружку с недопитым вином, красавчик Кампо устроился прямо на брезенте, брошенном на редкую сухую траву. Вокруг плескалась ночь, рядом темнел проселок, а в нескольких километрах – Солнечное шоссе, дорога на Париж.
Свободны. Не верилось.
Дорога назад, на подзабытую Землю, показалась эксперту Шапталь необычно долгой, хотя все было, как и в прошлый раз, только наоборот. Пластинку прокрутили в обратную сторону: лифт, голоса в коридоре, гулкий звук схлопывающихся металлических створок, долгое-долгое ожидание, вежливый командир «шлюпки», скребущее чувство страха, когда тело внезапно потеряло вес, дрожь металлического корпуса. Наконец, тишина – и запах свежей земли.
Их высадили в сорока километрах южнее Парижа. Намек ясен: колесить по прекрасной Франции более не рекомендовалось. Никакого слова не требовали, подписку о неразглашении под нос не совали, но Мод прекрасно понимала, что и как. Ее спутники тоже. С той минуты, когда с них сняли повязки, о случившемся не было сказано ни слова. Разожгли костерок из сухого придорожного хлама, Бонис сбегал в кемпер, принес бутылку знакомого «Кло де вужо» с оборванной этикеткой и кружки.
Так и сидели, глядя, как гаснет огонь. Мод понимала, что от нее, неудачливого командора, ждут каких-то речей, но никак не решалась заговорить. И о чем? О деньгах, которые теперь могут не выплатить? О полиции, весьма вероятно уже поднятой на ноги? О картинах? Кому они нужны, эти холсты, испачканные маслом?
Жорж Бонис, отставив гитару, провел ладонью по густым усам.
– Да не расстраивайтесь вы так, мадемуазель!
Угли умирающего костра внезапно вспыхнули, плеснув ярким веселым огнем.
– Давайте-ка я для ясности сосчитаю, нагляднее будет. Увидели такое, что и во сне не приснится. Не знаю, как вам, а мне понравилось. Это, стало быть, раз. Второе… Вырвались! Я, пока в камере скучал, о многом служивых расспросить успел. Для нас, для тех, которые с Земли, эти камеры. Но движение одностороннее – сначала в предвариловку, бумаги оформить, а потом к ним на планету. А мы правила нарушили. Ха! Я дюжину бутылок этого пойла захватил на память. Вроде компенсации, чтобы, значит, не зря время потратили. Сосчитали? Это, стало быть, три. А картины… Так успеем еще, а если нет – сами нарисуем. Я хоть сейчас таракана изображу – с усами, как у меня самого.