– Можно просто на коврик, герр Вандаль, – вздохнула она. – И вообще, если я призналась вам в любви, это не значит, что вы мне чем-то обязаны. Всю жизнь стараюсь никому не навязываться…
Пол ушел из-под ног, но Мод это даже не заметила. Вцепилась в чужую руку, попыталась привстать.
– Мне с вами не повезло, шеф. Я искала преступника, а нашла… Нашла вас. Но вы не виноваты. Не обращайте внимания и спокойно занимайтесь своей очень-очень важной операцией… Одного не пойму, почему вам нравится именно Жерико? У него во всех работах форма не соответствует содержанию. Может быть, из-за этого?
Хрусталь исчез, став тяжелым холодным гранитом. Дворец вырос, ощетинился острыми зубьями надвратных башен, темные окна мертво смотрели в ночь. Но музыка продолжала играть. Знакомое танго, невыразимо прекрасное, каким и положено быть последнему в жизни танцу.
Матильда Верлен переступила порог огромного, наполненного черной пустотой зала и протянула руку. Тот, кто ждал во тьме, подхватил и повел, сначала медленно, потом резко ускоряя темп. Шаг вперед, в сторону, в бок…
– Мне уже все равно, – шепнула девушка темноте. – Не стала художником, и сыщика из меня не вышло. Даже стихи писать не умею, как мой дед. Лучше бы мне с Вероникой обменяться. Она хоть знает, за что придется умирать.
– Так узнай, – ответила темнота. – И тогда тебе будет не все равно.
К следующей ночи в их отделении остались только семеро из одиннадцати. Один исчез еще на аэродроме, второго, дезертира Бомбу, потеряли в бою у перекрестка. Еще одного фельдфебель забрал с собой днем – поднял и увел, не сказав ни слова. Вначале не поняли сквозь сон, а потом поздно было спрашивать. С вечерней зарей построили, провели переклички, проверили бумаги в карманах и рюкзаках.
Где остальная рота, никто не знал. Взвод тоже стал меньше, на перекличке не досчитались троих. И снова ни вопросов, ни минуты молчания, ни «пал смертью храбрых…».
– Бего-о-ом!..
На этот раз не по просеке, а прямо через густой, поросший колючим малинником лес. Где-то за кронами светила Луна, но внизу царила глухая тьма. Поэтому бежали не спеша, то и дело переходя на шаг. Новички в середине, между двумя «настоящими» взводами. Минут через сорок сделали короткий привал, упав на сырую холодную траву, затем снова «Бего-о-ом!», теперь по узкой, еле различимой тропинке.
А еще через полчаса Лонжа увидел, как бежавший перед ним (дезертир Штурм) на миг остановился, чуть не сбив его с ног, и, резко повернувшись, бросился влево, в самую чащу. И тут же сзади негромко крикнул один из небритых. Там тоже пусто – дезертир Затвор исчез, кинувшись направо, прямо сквозь колючие кусты.
– Стой! Садись!.. На землю, на землю!..
В лицо ткнулся ствол карабина. Небритые действовали быстро и четко, десяток окружил новичков, остальные, не сговариваясь, кинулись в разные стороны, вдогон.
– Не предупредили, – шевельнул губами дезертир Митте. – Сразу видно, «черные»! Теперь нас всех…
Лонжа посмотрел наверх, на еле различимый за густой листвой лунный диск. Если что, все равно лучше тут, чем в расстрельном подвале или на лагерном плацу. Жаль, что карабин пуст…
Первым привели дезертира Штурма. Волокли двое, еще один подталкивал в спину.
– Становись!
Беглеца поставили на колени, фельдфебель расстегнул кобуру, достал пистолет. Затем взглянул на неровный строй «новичков».
– Бежать не имеет смысла, ребята. Вас не учили. И уже не научат.
Выстрел… Тело завалилось на бок, дернулось. Затихло…
Еще через десять минут четверо приволокли Затвора, уже мертвого. Бросили у тропинки, пнув для верности тяжелым ботинком. Выстрелов не было, управились тихо. Значит, учили не зря.
– Напра-а-аво! Командирам отделений проверить оружие и снаряжение.
– У меня есть патрон, – шепнул Ганс Штимме. – На аэродроме поднял. Винтовочный, но к карабину не подходит.
– Бего-о-ом!
Минус двое. Семеро побежали дальше.
Ближе к полуночи перешли на шаг, а там и вовсе остановились – на этот раз в неглубоком, заросшем высокой травой овраге. Сразу же стало холодно, и кое-кто поспешил достать шинели из скаток.
– Можно курить, – разрешил фельдфебель. – Разговаривать тоже, но тихо.