– Как ни странно, он, Николя Бежар, чему-то учился, – рассудила Мод. – Вполне приличный уровень для детской студии. Но почему так? Какая-то… конкретная иррациональность.
– Возьмем? – предложил красавчик. – Мы и хуже видели. Хотят современное искусство – пусть получат.
– Не понимаю! – выдохнула эксперт Шапталь. – По какому принципу шеф подбирал адреса? У него этим целая группа занималась, по всей Франции письма рассылали. Шагал берет на свою выставку картины тех, кого в Рейхе посчитали «дегенератами». А тут кому предпочтение?
Дева Франции вопрос не услышала, равно как и архангел, излишне ею занятый. Откликнулся черноголовый.
– Сбегаю-ка я все же за горчицей. А заодно постараюсь узнать, чем этот Бежар успел отличиться?
Кофе плескался в эмалированной кружке. Возле вечернего костерка остались двое, усатый Бонис и мадемуазель командор. Красавчик отбыл в кемпер, заявив, что намерен поработать над книгой. Рецепт непревзойденной горчицы был обнаружен, причем в двух разных вариантах.
Жорж Бонис, расчехлив гитару, завел нечто душевное и невероятно печальное:
Мод молча курила. В такие минуты, когда со всех сторон подступают вечерние сумерки, а пламя начинает жаться к багровым угольям, мир становится очень маленьким и понятным. Все странное осталось вдалеке, за непроницаемым темным занавесом, и не хочется думать ни о чем, разве что о судьбе райского аккордеониста Леона – и еще о кофе. Сама варила, старалась, но до того, что пришлось испробовать на мансарде, как до прорезавшихся на небе первых звезд. Талантливый он парень, Йоррит Марк Альдервейрельд – или кто он там на самом деле?
– Вы его знали? – поинтересовалась она, когда усач отложил гитару. – Этого Леона?
Жорж Бонис задумчиво кивнул.
– Да, еще застал. Я как раз тогда только-только в Париж приехал. Знаменитость улицы Ванв и площади Забав. Пил, правда, не в меру, оттого и помер. Кстати, мадемуазель, у нас еще пара бутылок осталось того, небесного. Если хотите…
– Спасибо, в следующий раз.
Маленький мир у вечернего костерка слишком хрупок. Одно слово – и нет его. Есть земля, небо над нею – и те, что в небе. И не хочется, а поневоле заговоришь.
– Они там все очень умно объясняют, мадемуазель. Мол, сами мы на Земле во всем и виноваты. Господь нам ее, планету, вручил, а мы не уберегли, невесть во что превратили. А тех, кто пытался помешать, травили и изгоняли. Нашу прошлую войну они во всех деталях знают и в пример приводят. Вот, де, до чего люди дойти способны, если их Нечистый ведет. Вроде бы они тогда помешать пытались, но не получилось, потому как мало на Земле праведников, словно в Содоме. У них на Клеменции целый музей войны есть, там, говорят, такие ужасы…
– Да… Собака на дереве, помню.
– Если бы только собака, мадемуазель!.. А все к одному сводят: честь мы потеряли и не по чести живем. Если кто и остался на Земле, то это рыцари, вроде нашего Армана. С ними они, как с равными, советуются, а порой и помогают. И Гитлера они не сразу поддержали, а лишь после того, как немецкие рыцари дали свое согласие. Вот я думаю, что за рыцари такие у них в Рейхе?
– Бастилию брать не собираются?
– Эти, на Клеменции? Трудящиеся массы, которые? Не думаю, им с детства вдолбили, будто революция – самое худшее, что в мире может случиться. Тихий народ, прямо как у нас где-нибудь в Оверни. Почти все…
– Значит, все-таки почти?
Арман Кампо разбудил ее среди ночи. Приложил палец к губам, кивнул в сторону двери. Мод поежилась, но не стала спорить – накинула на плечи одеяло и, стараясь не шуметь, вышла наружу. Черноволосый мягко спрыгнул следом.
От сигареты девушка отказалась, поглядела со значением.