Мод невольно сглотнула.
– А то, что с души воротит, не беда, перетерпим. Вот, наша мадемуазель Шапталь, молодцом держится.
– Кидаю лопату за лопатой, – согласилась девушка. – Дело не во Франции и не в Германии. У меня был хороший учитель, очень умный человек. Он считал, что все началось еще до Великой революции. Случилось то, что можно назвать «Гибелью богов» – есть, если помните, такая опера у Рихарда Вагнера…
Она покосилась в сторону красавчика, но тот намека не понял. Или сделал вид. Про визит нибелунга она, конечно, рассказала, но Кампо воспринял новость без малейших эмоций.
– Раньше верили и знали, что наш мир – многослойный, состоящий из очень многих миров. Одним из них была мифология, она и питала настоящее искусство. А потом миф исчез, осталась плоская реальность – как стена, как груда кирпичей. Все стало слишком понятным и осязаемым. Имитировать веру невозможно, в любом случае это будет подделка, а рисовать одну и ту же стену, кирпич за кирпичом – скучно. В конце концов пришел Малевич и написал «Черный квадрат». Своего рода декларация: искусство кончилось! Глобальная деформация, слом, кубики с пятнышками. А если так, то все позволено. Дадаизм, сюрреализм – и поскакало…
– Между прочим, мир не один, – очень серьезно заметил Бонис. – И мы все это с вами видели. Так что берите кисть, мадемуазель, и забудьте про пятнышки с кубиками.
Девушка грустно улыбнулась. «Мод Шапталь» – желтой охрой в правом нижнем углу. Последняя картина…
Усач вновь взял гитару, поглядел на свою спутницу, еле заметно улыбнулся.
Если это и был намек, то эксперт Шапталь его не поняла. Мир, ее собственный мир, за последние недели стал и вправду неимоверно сложен, да так, что и не разобраться. От острого звездного огня в черной пропасти Космоса до темной пропасти в ее сердце. И не было уже мельниц, расчертивших своими крыльями небо-циферблат, молчали ключи в сумочке, а впереди нет ничего – и никого. Наследство прóклятого деда, не отказаться и не отдать другому.
Перед сном Арман Кампо попросил показать карту маршрута. Смотрел долго, но так ничего и не сказал. Мод не стала переспрашивать. Все шло по плану, после Лиона путь лежал на восток.
Швейцария, Лозанна, кантон Во.
Они встретились в час дня там же, где и в прошлый раз, у подножия каменной лестницы, ведущей в бывший королевский дворец, разжалованный в почтамты. Лонжа был весел, одарил сержанта букетом белым хризантем, и они, взяв здесь же, на Макс-Йозеф-плац, такси поехали, как и положено новобрачным, развлекаться. Луг Терезы, место ежегодных мюнхенских Октоберфестов, огромное колесо обозрения, легкий свежий ветер, белые перистые облака в зените.
Никто даже не спросил, чем был занят каждый из них утром. День казался слишком хорош, хризантемы прекрасно смотрелись на фоне серого платья, а с вершины медленно движущегося колеса прекрасно виден Мюнхен, единственный, неповторимый, незабываемый.
Ему двадцать три, ей на два года меньше. Оба выжили.
– Так и договоримся, герр Первый. Конспирация не слишком серьезная, но не стоит лишний раз повторять фамилии и титулы. Надеюсь, никто не будет в обиде.
В комнате с яркими витражными окнами их собралось трое. Одного Лонжа знал, с другим познакомился уже здесь. Оба намного, чуть ли не вдвое старше, и считаться в этой компании Первым было очень неуютно.
Солнце только-только встало, лучи, пробиваясь сквозь цветное стекло, оживляли старые, много повидавшие стены.
– Мы все решились, герр Первый. Нас не требовалось убеждать, все мы – преданные слуги дома Виттельсбахов. Но есть и другие, особенно среди тех, кто не помнит правильные времена. Что нам им сказать? Просто «честь» и «верность» – этого, к сожалению, мало.
Герр Второй – самый старший, его Лонжа помнил с самого детства. Давний друг покойного деда.
Что сказать?
– Скажите им о нашей Баварии…
– Собор Святого Павла, неоготика, не слишком интересно, – перечислял он то, что открывалось перед ними. – А вот за ним собор Святого Петра, это совсем другое дело. Его зовут «Старина Петр», стоит уже семь веков. Там есть статуя апостола со съемной тиарой. Ее убирают, когда умирает Римский Папа. А еще уникальные фрески…