На сцене двое, похожие словно близнецы, танцевали степ, истово, в лучших традициях Голливуда, вбивая каблуки в деревянный пол. Костюмы в полоску, шляпы сдвинуты на левое ухо, в руках – легкие тросточки. Покойный рейхсминистр Геббельс старательно выкорчевывал с эстрады все чуждое, не имеющее национальных традиций, но после его смерти правила несколько смягчились. По слухам, Рудольф Гесс собирался разрешить даже джаз, естественно, чисто немецкий и под иным, не столь одиозным, названием. Приумолкли и юмористы, начисто забыв о тупости недалеких «амис». Танцоры на сцене выстукивали каблуками ритм новой эпохи.
Хлопали больше из вежливости. Отделение подходило к концу, курильщики уже посматривали в сторону выхода, все прочие же предвкушали близкое явление великой Марикки. Лощеный конферансье, прекрасно это понимая, объявил следующий номер так, словно извинялся за досадную оплошность. Тоже певица, но совершенно неизвестная, и песня с незнакомым названием, и композитор не из первой десятки.
Кто-то все же зааплодировал не иначе из сочувствия к той, чья песня заранее казалась лишней и ненужной. Вспыхнули софиты, белый огонь высветил узкий круг на пустой сцене. Оркестр взял первую ноту, и певица выступила из темноты. Скромное серое платье, короткая стрижка, белые огоньки ожерелья на тонкой шее.
Лонжа облегченно вздохнул. Она! Пусть имя другое, и лицо не сразу узнать под гримом…
Узнал!
Девушка в сером платье повернулась к залу, взглянула, но не на сидевших в креслах, куда-то поверх голов.
Легкий шелест, круживший по залу, стих. Люди слушали, хотя пока что ничего необычного в песне не было. Разве что слово «казарма», его не часто встретишь на вычищенной до белых костей берлинской сцене.
Песня ступала мягко, не сотрясая зал, но в тихих шагах чувствовался близкий грохот орудийных залпов, свист падающих бомб, отчаянные крики тех, кому скоро предстоит умереть.
Девушка пела песню Войны.
Дезертир Лонжа смотрел на певицу, что стояла в беспощадном огне прожекторов, но видел старый вековой лес, деревья, поросшие седым мхом, и недвижные тела в чужой форме без погон. Солдатик – и Та, которая его встретит, положит на плечо руку в светлой перчатке, позовет по имени. Не крестильному, а тому, что знаменует победу – Ее победу.
– Никодим! Никодим!..
И никого уже не защитит нестойкая тень девушки возле горящего во мраке фонаря.
«Бедный смешной солдатик… Хорошо, Август, я тебя найду. Мы встретимся…»
На этот раз Лонжа сам ее нашел.
Возле дверей гримуборной было пусто, как и во всем коридоре. Второе отделение уже началось, и все, зрители и артисты, слушали голосистую Марикку. Лонжа постучал, и, дождавшись ответа, перешагнул порог.
Девушка в сером, в цвет глаз, платье, попыталась улыбнуться.
– Ты сидел в третьем ряду, солдатик. Из-за тебя я чуть не забыла слова.
Он стоял у двери, все еще не решаясь подойти.
– Извини. А я слушал и боялся, что тебя арестуют после первого же куплета.
Сделал шаг, другой, третий, поклонился, вручил букет. Она взяла орхидеи, не глядя, положила рядом с трюмо. Потом проговорила очень медленно, тщательно подбирая каждое слово:
– Так не бывает, солдатик. Тебя убили. Оттуда не возвращаются. Газетам я не верю, но мне сообщило командование. Август, король Баварии, погиб при пересечении границы.