Красавчик отпросился в город еще до полудня, твердо пообещав вернуться не позже четырех. Мягкий намек насчет такси Мод пропустила мимо ушей. Не хрустальный, не треснет!
На часах – десять минут девятого. Самое время вести воспитательную работу.
– Это я, – сообщил черноволосый без особого энтузиазма. – Мод, ты не ругайся, здесь такое неудобное автобусное расписание…
Бухнулся на стул, положил портфель на колени, открыл, извлек оттуда блокнот.
– Между прочим, я не бездельничал. Достал уникальный рецепт здешнего пасхального патэ. Обычно в него кладут сосиски и копченую ветчину, а это охотничий вариант, с олениной…
– Понимаю, – покорно согласилась Мод.
– И еще очень интересный рецепт Пулет ан барбуй, «замаранной курицы». Морковь, обычный лук, лук-шалот, мука, красное вино, куриный бульон и, представь себе, куриная кровь!..
Девушка лишь вздохнула.
– Ты хоть бы себе пометки делал, Арман. Пулет ан барбуй была в прошлый раз. Режется кусками и обжаривается в масле…
Красавчик, спрятав блокнот, щелкнул портфельным замком.
– А если скажу, что был на почте? Ждал ответ на свою телеграмму…
– …По поводу дуэли? – не утерпела Мод. Черноволосый кивнул и внезапно вздернул голову.
– По поводу дела чести. Считай, что я не лгу, просто называю некоторые вещи иными именами. Ты ведь всех уверяешь, будто мы готовим художественную выставку?
Эксперт Шапталь вдохнула… Выдохнуть оказалось значительно труднее.
– Лично я… Лично я готовлю именно выставку живописи. Просто – выставку. Ясно?
Красавчик пожал плечами:
– Разве что лично ты. Кстати, мы сейчас едем, насколько я помню, в Сен-Кале. Можно будет потом сделать небольшой крюк? Всего на день, не больше?
На этот раз слов не нашлось – и дышать уже не хотелось.
– Ужи-и-ин! – воззвал Жорж Бонис. Очень вовремя, надо признаться.
Просто выставка, просто живопись, просто картина…
Учитель долго не соглашался заниматься с лицеисткой Матильдой всерьез. На все просьбы отвечал одним и тем же вопросом:
– Зачем?
– Хочу научиться! – храбро заявляла лицеистка Матильда. Учитель доставал с полки пачку немецких и австрийских еженедельников с яркими, словно карамель, обложками, с шумом клал на скатерть.
– Этому? Сейчас именно такое называется живописью. И не возразишь, живо пишут, очень живо!
Журналы падали на пол. Учитель грузно поднимался, брал с подоконника запыленный гипс – голову Бельведерского Аполлона, ставил посреди стола.
– Придется учиться рисовать мертвую натуру. И год, и два, и три – одно и то же. Я буду все время недоволен, ты станешь обижаться и, в конце концов, решишь, что я старый, выживший из ума ретроград. И это правда. Мне говорят про творческую смелость, прогресс, про буйство красок, поиски истинного смысла красоты, а я вижу, что рисунок плох. Упрекаю их в этом, а мне в ответ: зачем? И в самом деле, зачем миру еще одна собака?
Улыбался, гладил бороду-эспаньолку и пояснял:
– Очень старая басня. Один художник взял и нарисовал собаку, да такую, что от живой не отличишь. А его друг посмотрел и сказал, что, мол, по улице девяносто девять собак бегает, это – сотая. Зачем? Ты можешь ответить?
Лицеистка Матильда думала не долго:
– А затем, что он теперь может нарисовать любую собаку, хоть в точках-пуантах, как у Синьяка, хоть в кубиках, как у Пикассо. И это будет все равно – собака!
Учитель качал тяжелой головой, глядел угрюмо.
– Мне тебя заранее жаль, девочка.
«В картинах Мод Шапталь полностью отсутствует какая-либо сверхидея, – уронил критик-рецензент, оценивая ее первую выставку. – Девушка просто демонстрирует, что умеет рисовать. А, позвольте спросить, зачем?»
Второй выставки не было.
Под затылком – гладкая полированная доска. Спиной не прислонишься, даже не присядешь толком. Нары напоминали даже не гроб, а узкую нору, в которой можно только спать. Вытянуться всем телом, лечь поудобнее, провалиться в черную безвидную мглу, где нет ничего, даже сновидений.
Нельзя! Вечер только начался, впереди еще ужин, горячая бурда, не чай и не кофе, бутерброд непонятно с чем, они здесь, в «кацете», очень популярны, Германия – родина бутербродов…
Веки каменеют, со стуком рушась вниз, и тут же кто-то незримый щедро обмазывает их известковым раствором, густым, плотным, словно тесто. Без ужина можно и обойтись, многие так и живут – падают на нары, придя с работы, и открывают глаза только по утренней побудке. Верный путь в доходяги, надо открыть глаза, но их, кажется, уже нет. Темно, темно, совсем темно…