Жорж Бонис взглянул исподлобья, мрачно, истинно по-санкюлотски:
– А вот сейчас и узнаем… мадам!
– Па-а-а-адъем! Па-а-а-адъем…
«Тараканы беременные», – вздохнул Лонжа, открывая глаза. Свет уже включили, желтая лампочка – почти над самыми нарами.
– …Та-ра-ка-ны беременные!.. Бегом! Бегом!..
Не бегом – быстрым шагом, как в атаке, – гуськом, утыкаясь в бритый затылок того, кто успел раньше. Отхожее, умывальник, серые влажные стены, ржавая раковина. Зеркала нет, последний раз Лонжа смотрелся в него в поезде, за час до ареста…
– Бего-о-ом!
Тонкий, сквозь пальцы проскользнет, бутерброд с маргарином, пара глотков горячей бурды. Головной убор надеть, поправить…
– Выходи стро-о-оиться! Быстро, быстро. Шевелись, schweinehunden!
Одно хорошо, сегодня «аппеля» не будет. Герр комендант не изволил проснуться.
– Ста-а-ановись!
Еще один день, еще один круг, без просвета, без тени надежды. Барак, стройка, короткий отдых и снова работа до темноты. И хорошо если так, без вызовов к начальству и внеочередных построений. Колесо катится, катится, катится…
– Ма-а-арш!..
Ботинки без шнурков, серая истоптанная земля. Дожди прошли, день обещает быть жарким, ночь – душной.
– Лонжа, у тебя вчерашний окурок остался? Ты же у нас только в компании дымишь.
…Туда, сюда, вниз, вверх, огромным роем; там нет надежды на смягченье мук или на миг, овеянный покоем.
Мотоцикл нагнал колонну уже у самой стройки. Затормозил, сделав крутой вираж, зарычал мотором. К приехавшему подошел старшой, выслушал, махнул длинной рукой.
– Стой! Стой, говорю!.. В колонну по одному. Староста, перекличка! Скорее, скорее!..
Кто-то негромко присвистнул. Старшой дернулся, как от удара током.
– Пре-кра-тить! Если хоть одного негодяя не будет на месте…
Пока перестраивались, пока староста доставал список, Лонжа успел переглянуться с соседями.
– Комендант не с той ноги встал, – решил один. Другой, чуть подумав, возразил:
– Не-е-ет, тут хуже дело.
Лонжа и сам понял, что хуже. Слишком уж растерянным выглядел старший эсэсман. Да и комендант, даже спросонья, не стал бы зря гонять казенный мотоцикл.
– Айсман!
– Я!
– Альтбергер!
– Я!..
Когда откричали, староста хотел доложить «черному», но тот и слушать не стал.
– На аппельплац! Шагом… Нет, отставить… Бегом, ма-а-арш!
– Бегом? – не утерпел кто-то. – Камрады, да ведь это же побег!
Вдоль бараков, вдоль забора, комендатуры и служб – ровный строй серых и полосатых. Только возле открытых ворот – разрыв, там усиленный караул с пулеметами. Несколько патрульных на мотоциклах уехало, другие наскоро собираются.
На плац выгнали всех, и больных, и тех, кто в карцере. Кого не держат ноги, уложили кулем прямо на пыльный асфальт. Перекличку провели дважды, вначале по ротам, затем общую. Офицеры охрипли, сорвали голос…
– Из второй роты, – шелестит по рядам. – Двое или трое. Отсюда, прямо из лагеря.
Не все верят шелесту. Забор, проволока, пулеметчики на вышках, патрули с овчарками. А еще блокфюреры, дежурные в бараках, старосты, вездесущие «фризеры». Невозможно! Или… Возможно?
– Из «эсэсов» кто-то помог, – громким шепотом в ухо. – Перед нами здесь всех «черных» собрали, комендант поросенком орал…
Стоящий перед строем эсэсовец, не поворачиваясь, показывает кулак. Потом не выдерживает, оглядывается быстро.
– Ерунда! Наши все на месте.
Комендант возле одной из вышек, с офицерами. Подозвав одного, что-то пролаял, коротко и хрипло. Правая рука – вперед и вверх.
– Хайль Гитлер!
Офицера сдуло адским вихрем. Подбежал к строю второй – штрафной! – роты, расставил ноги пошире…
– Пропали парни! – вздохнул кто-то.
– Как бы нам всем не пропасть, – возразили ему.
– Вторая рота-а-а!.. Бего-о-ом!..
В ровном строю – разрыв. Тех, кто стоял там, уже нет. И не будет. Лонжа горько усмехнулся. Земля и люди на земле. Он ошибся…
Ад!
Вновь комендантский лай. Черные бесы дернулись, закружили, спеша к своим пасомым. У строя роты – Саксонский Медведь. Откашлялся, на асфальт сплюнул.
– Значит так, сволочи! Герр комендант дает два дня, чтобы одумались и сами все рассказали. И про побег, и про то, кто помогал. Скажете – значит, при яйцах останетесь. А промолчите – второй роте завидовать будете. С каждым лично пообщаюсь…
Взглянул недобро, сжал мосластые кулаки.
– И не геройствуйте. За два дня не разберемся, не поймаем подлецов – из Берлина приедут. А уж тогда все кровью кашлять станем… Работа на стройке временно отменяется, личному составу находиться в расположении роты. Ясно?