– Надеюсь, мы не в Германии? – на всякий случай поинтересовалась Мод.
Синеглазая щелкнула зажигалкой.
– К счастью, нет. Мне строжайше запрещено вам что-нибудь рассказывать, приказы я обычно выполняю, но ничто не помешает нам сыграть в угадайку. Вы будете спрашивать, а я – очень красноречиво молчать.
Отложила сигарету, выпрямилась, расправила плечи:
– Разрешите представиться! Подследственная Оршич. Разжалована, исключена из списков части, отдана под трибунал!
Прозвучало настолько внушительно, что Мод и сама встала.
– Эксперт Шапталь. Арестована непонятно кем неизвестно за что. Подозреваю, за любовь к живописи.
Синеглазая согласно кивнула.
– Они могут. Любовь к живописи – это прекрасно! А я всего-навсего хотела убить Гитлера… Вероника!
– Мод. Но если вы немка, то лучше… Матильда!
Рукопожатие было коротким и крепким. Эксперт Шапталь вдруг поняла, что совсем не жалеет о случившемся. Бастилию здесь еще не взяли…
Но ведь возьмут когда-нибудь!
– Они меня сонной застукали, даже пистолет не успела выхватить. Сама виновата, поленилась лишний круг сделать, вот в хвост и вцепились, проследили. База у меня была очень удобная, пещера в отвесной скале, вверх метров двести, вниз – чуть ли не километр. Расслабилась…
– У вас, Вероника, были крылья?
– Красноречиво молчу… Подошли, забрали пистолет – и пожелали доброго утра. Драться не стала, все равно бы скрутили. Доставили сюда, переодели в парадную форму, сорвали погоны, потом награды. Стою, чуть не плачу, а мне – про высокую политику.
– Они… Которые здесь… За Гитлера?
– Ни за кого, за себя. Друзей нет, есть интересы. Не знаете, куда попали, Матильда? Сказать не имею права, но на ваш первый вопрос отвечаю «нет».
– Мы не под землей?
– Вообще не на Земле.
Глава 7
Разведчица
Портрет на парадной лестнице. – Материалы пленума. – Выставка Жерико. – «К оружию, граждане!» – Легион «Кондор». – Старый порядок
Лицеистка Матильда Верлен политикой совершенно не интересовалась. Министры и депутаты представлялись ей маленькими, толстыми и ужасно противными, как на карикатурах Оноре Домье. Короли со старых портретов нравились куда больше, но их царственная череда прервалась слишком давно. Иное дело – Великая война, когда было холодно, голодно и страшно. Матильда знала, что во всем виноваты злые и жестокие «боши», которые убили ее дядю и еще миллион ни в чем не повинных французов. Арт-нуово и экспрессионизм не нравились ей не только сами по себе, но и потому, что их придумали те же самые «боши». Когда подросла и начала пролистывать газеты, то невзлюбила немцев еще больше. Мало им одной войны, вторую подавай!
– Франция ничуть не меньше виновата, – сказал ей как-то учитель. – Сначала отрывала от Германии куски, не давая объединиться, а потом, когда случился Седан, завопила о реванше. Я вырос под этот вопль. Войны хотели все – и получили по полной. Я сохранил кое-что из фронтовых рисунков, потом как-нибудь покажу. Не сейчас, сперва научись рисовать гипс.
Учитель умер, когда Матильда лежала в частной наркологической клинике, куда отправили ее насмерть перепуганные родители. О смерти никто не сказал, на похороны она не попала и только пару месяцев спустя решилась постучать в знакомую дверь.
Мастерская была почти пуста. Вдова продала большую часть работ, но альбом, с которым учитель вернулся с войны, все еще лежал на одной из полок. Матильда открыла первую страницу – и вздрогнула. «Один художник взял и нарисовал собаку, да такую, что от живой не отличишь…» Собака висела на дереве, на голой сухой ветви, похожая на разорванную тряпку. А внизу равнодушно ступали по грязи уродливые чудища в надвинутых на самые глаза касках-«адриановках». Сбоку подпись: «После обстрела. Амьен, март, 1918 год».
Матильда досмотрела альбом до конца, закрыла – и ушла, едва попрощавшись. На душе было темно и пусто, словно в могиле, ждущей мертвеца. Учитель, человек, ставший для нее всем, предал – и предал дважды. Умер, оставив ее одну – и посмел нарисовать такое. Давид, Жерико, Энгр, великие мастера Салона, олимпийская выверенная красота – и рваная тряпка на дереве.
«И это будет все равно – собака!»