— La femme veut — Dieu le veut! проговорилъ торжественно редакторъ. Прикажите тамъ, у насъ, сообразоваться съ этой просьбой, а Марью Ивановну увѣдомьте, что ея желаніе для меня законъ, и все такое, вы понимаете…
— Затѣмъ, три письма отъ духовныхъ лицъ, которыя просятъ: если нельзя совсѣмъ прекратить печатаніе скабрезныхъ романовъ и фельетоновъ, то помѣщать только тѣ, которые болѣе скромны по содержанію. То, что хорошо, — пишутъ они, — для свободномыслящихъ женщинъ, совершенно нейдетъ для людей семейныхъ, тѣмъ болѣе, для лицъ духовныхъ.
— Надо что нибудь сдѣлать и въ этомъ родѣ. Скажу откровенно, порнографы наши ужасно расходились, надо ихъ немножко образумить. Объявите нашимъ беллетристамъ, чтобы они пообчистились и вмѣсто двухъ фельетоновъ въ недѣлю принимать отъ нихъ одинъ.
— Пшепрашамъ, пане, — вмѣшивается стоявшая до сихъ поръ молча Ядвига Казиміровна: панъ все выкидываетъ или сокращаетъ, такимъ пожонткомъ, пане, не газета, а пустой бялый листъ може выйти.
— Что правда — то правда, отвѣчалъ задумчиво редакторъ: я, кажется, хватилъ уже слишкомъ… А все-таки и просьбы подписчиковъ нужно имѣть въ виду… Какъ же поступить намъ?.. ваше мнѣніе, Василій Борисовичъ?..
— Мое мнѣніе, многоуважаемый Никтополіонъ Параклитовичъ, таково, не знаю только, понравится-ли оно вамъ: на Новый годъ выпустить номеръ безъ всякаго текста. То есть, не совсѣмъ безъ текста, но только съ одними подраздѣленіями отдѣловъ, подъ ихъ заглавіями, набранными крупнымъ жирнымъ шрифтомъ. Въ отдѣлахъ этихъ никакихъ статей и извѣстій не давать, а напечатать въ нихъ, подъ соотвѣтствующими рубриками, письма тѣхъ подписчиковъ, которые желаютъ ихъ уничтоженія. А потомъ выдавать газету, какъ она выходила прежде.
— Браво, браво! Василій Борисовичъ, — захохоталъ и захлопалъ въ ладоши редакторъ. Это будетъ отличная штука — и курьезно, и поучительно… Такъ и поступимъ!.. Прикажите, пожалуйста, набрать новогодній номеръ съ одними письмами подписчиковъ, которые недовольны газетой, а тамъ продолжать, какъ шло прежде.
— Ото бардзо добже, пане! — замѣчаетъ Ядвига Казиміровна улыбаясь.
— На что лучше! одобряетъ «правящій редакціей» полупоэтъ, полу-чиновникъ, съ громкимъ именемъ.
Общее удовольствіе и пожатіе рукъ завершаютъ утренній пріемъ редактора.
Январь, 1885 г.
Письмо къ генералу Фонсека
Я положительно въ восторгѣ отъ васъ, старый, дорогой мой другъ, и, долженъ сознаться, недоумѣваю, когда это вы имѣете время и успѣваете, вводя новые порядки въ подчинившейся вамъ обширной и богатой странѣ, слѣдить за всѣми событіями въ Европѣ вообще, и въ Россіи и Франціи въ особенности. И что болѣе всего меня изумляетъ, — это то, что вы обращаете вниманіе на нашу домашнюю жизнь, на наше внутреннее развитіе, и, главное, на всѣ тѣ мѣры, которыя принимаются у насъ правительствомъ и органами городскаго и земскаго самоуправленія для развитія, укрѣпленія и процвѣтанія національнаго нашего самочувствія, труда, дѣла и богатства. Отъ вашего опытнаго административнаго взгляда не ускользнули ни капитальнѣйшая реформа настоящаго царствованія — устройство мѣстнаго управленія, ни столкновеніе въ средѣ московскихъ законоѣдовъ-юристовъ, окрещенное чрезвычайно мѣтко одною нашею газетой «избіеніемъ юридическихъ младенцевъ», ни посѣщеніе нашихъ столицъ королемъ теноровъ Мазини. Все васъ интересуетъ — и вы просите объяснить значеніе фактовъ, желаете знать связь между наиболѣе выдающимися явленіями общественной жизни и, наконецъ, задаете такой серьезный и важный вопросъ: къ чему стремится Россія и что ей нужно?
Тяжелую веригу вы возлагаете на рамена мои, достоуважаемый синьоръ. Чтобы удовлетворить желаніе ваше вполнѣ, т. е. правдиво, искренно и всесторонне, нужно написать нѣсколько громадныхъ фоліантовъ, для чего у меня нѣтъ ни достаточно свободнаго времени, такъ какъ жизнь требуетъ ухаживаній за нею, ни тѣхъ многостороннихъ спеціально-научныхъ знаній, которыя необходимы для серьезнаго изслѣдованія тысячи вопросовъ, интересующихъ васъ. Поэтому, слагая съ себя всякую юридическую непогрѣшимость, буду писать къ вамъ, дорогой сэръ, въ отвѣтъ на заданные вами вопросы и вообще о животрепещущихъ новостяхъ нашей внутренней жизни, по стольку, по скольку могу, ни на одну іоту болѣе или менѣе, такъ вы и знайте, сериниссиме и иллюстриссиме эччеленца!
Затѣмъ, приступимъ къ дѣду.
Мѣра, принятая совѣтомъ московскихъ присяжныхъ повѣренныхъ противу ихъ помощниковъ не только не нарушаетъ ихъ интересовъ, но, напротивъ, вполнѣ цѣлесообразна и легальна. Такъ, по крайней мѣрѣ, смотритъ на это столкновеніе большинство нашего интеллигентнаго общества. Прежде всего обратимъ вниманіе на слѣдующіе факты. Что такое былъ помощникъ присяжнаго повѣреннаго? Это былъ только что вылупившійся изъ яйца научной подготовки птенецъ, по отношенію патрона игравшій роль высиженнаго курицей утенка. Едва оперившись, онъ вылеталъ изъ подъ крыла матери-насѣдки и бросался въ мутные потоки городскихъ каналовъ жизни, плавалъ въ нихъ, гулялъ на волѣ, ловилъ червячковъ и нерѣдко погибалъ, унесенный теченіемъ волнъ или подъ ударомъ хищнаго ястреба. Польза отъ него обществу была такая же, какъ и польза отъ утенка, т. е. надежда, что онъ современемъ превратится въ утку. Конечно, вездѣ и во всемъ есть исключенія, и среди помощниковъ находились очень дѣльные и достойные молодые люди, но большинство ихъ — а рѣчь идетъ о большинствѣ — только и знало, что жуировало, ухаживало за женами своихъ патроновъ или другими молодыми дамами, играло въ винтъ или на тотализаторѣ, и вело дѣла — на ихъ взглядъ, выгодныя и юридически и нравственно честныя. Общественное положеніе помощника было завидное, онъ ни отъ кого не зависѣлъ, дѣлалъ только то, что хотѣлъ, позировалъ вездѣ и всюду съ апломбомъ знатока — юриста и дѣльца, оставаясь внѣ всякаго контроля, и неумудренный опытомъ жизни, не обладая достаточно твердой силой воли, при первомъ соблазнительномъ искушеніи падалъ и увлекалъ въ своемъ паденіи кліентовъ. Не слѣдовало ли прекратить подобное анормальное положеніе цѣлаго класса людей, имѣющихъ предназначеніе быть опорой слабому и защитникомъ обиженному и гонимому? Московскій совѣтъ присяжныхъ повѣренныхъ очень хорошо понялъ, что дальнѣйшее попустительство можетъ привести къ очень печальнымъ послѣдствіямъ и принялъ мѣры. Согласитесь сами, генералъ, не то же ли самое вы дѣлаете въ Бразиліи? Нѣкоторые присяжные повѣренные, остались, конечно, недовольны и обжаловали принятыя совѣтомъ мѣры въ судебной палатѣ. Что-жъ! есть ли на свѣтѣ хоть одна практически принятая мѣра, которая не вызвала бы чьего нибудь протеста? Это всего лучше должно быть извѣстно вамъ, эччеленца. Что же касается тѣхъ «бѣдныхъ» помощниковъ, какъ вы называете подлежащихъ отчисленію, то они ничего оттого не потеряютъ. Напротивъ, даже выиграютъ. Всѣ они могутъ поступить на открывающіяся вновь вакансіи участковыхъ начальниковъ, такъ какъ всѣ они — юристы, всѣ —практики, и всѣ имѣютъ, или могутъ имѣть цензъ. Пожелаемте же имъ, дорогой другъ, всякаго успѣха и счастія!