Скачка, казалось, длилась вечность. Только когда он достиг, наконец, вершины утеса и нашел мужчину, вокруг пояса, которого была обвязана туго натянутая веревка, он снова начал видеть, слышать и соображать.
Йэн спрыгнул на землю. Он видел: мужчина уже подтянул Мэри почти к самому краю… она крепко прижимает что-то к груди… похоже, ребенка. Она сделала это, чтобы спасти ребенка!
Йэн упал на колени и крепко схватил жену, парившую над пропастью, и вряд ли услышал восторженные крики, донесшиеся с пляжа внизу.
Казалось, Мэри плохо сознавала, что происходит вокруг, и продолжала держать свою бесценную ношу. Йэн подхватил ее на руки, прижал к себе. Только когда он отнес Мэри подальше от обрыва, ему удалось отобрать у нее мальчика — и то лишь с помощью еще одного мужчины.
Отдав малыша отцу, Йэн трясущимися руками ощупал жену. Она лежала неподвижно, ее глаза были закрыты. Когда он дошел до бедер, то с ужасом обнаружил мокрое красное пятно.
— Тебе больно? Где? — прохрипел он.
Мэри открыла потускневшие глаза.
— Что?..
Йэн поднял ее голову, пытаясь заставить ее смотреть ему в лицо.
— Мэри, ты истекаешь кровью. Ты ранена?
Она в замешательстве смотрела на него, затем ее взгляд стал более осмысленным.
— Нет, нет, наверное, это кровь маленького Тома…
Йэн оглянулся на мужчину:
— У ребенка течет кровь?
— Нет, милорд, только шишка на голове. Больше я ничего не могу найти, — ответил тот, крепко прижимая к себе сына.
Йэн хмуро посмотрел вниз на пятно и увидел, как быстро оно растекается по платью. Загородив своим телом жену от нескромных взглядов, Йэн приподнял ее юбку и обнаружил вдоль внешней поверхности бедра рану — рваную, сильно кровоточащую, вероятно, нанесенную острым камнем.
— Мэри, это твоя кровь!
— Ничего страшного! Даже боли не чувствую. Ты должен позаботиться о Томе. Ему необходим доктор.
Мэри попыталась сесть. Йэн нежно и настойчиво удержал ее. Он видел последствия тяжелого испытания: пепельно-серое лицо, затравленный взгляд.
— Мэри, лежи спокойно.
Ее золотистые глаза в замешательстве устремились на него.
— Йэн, ну почему ты меня не слушаешь? Мы должны позаботиться о маленьком Томе.
— Твоя рана довольно серьезна, дорогая. Больше ты ничего не можешь сделать. Мы должны отвезти тебя домой.
Йэн встал и поднял жену на руки. Как раз в этот момент на дороге позади них появилась тележка, запряженная низкорослой лошадкой. Йэн повернулся так, чтобы Мэри могла видеть мужчин, укладывавших малыша в тележку.
— Вот видишь, он будет в полном порядке. Помощь прибыла.
Мэри со вздохом обмякла в его руках. Йэн опустил глаза и увидел, что она потеряла сознание.
Мэри открыла глаза и в некотором замешательстве обвела взглядом потолок. Ее последним отчетливым воспоминанием было блаженство в объятиях Йэна. После того все как-то смешалось: лица, голоса, ощущения.
Она смутно помнила, что ее внесли в эту комнату, осмотрели, затем, кажется, она выпила какую-то гадость. А потом туман превратился в полный мрак.
Раздался тихий стук в дверь. Она попыталась приподняться и, задохнувшись от резкой боли, пронзившей ногу, снова упала на подушки.
— Войдите…
Дверь открылась, и на пороге появился Йэн. На удивление всклокоченный, небритый. Под взглядом жены Йэн поднял руку и запустил ее в и без того взъерошенные волосы. Мэри смутно вспомнила, как руки Йэна вытащили ее на скалу, как он встревожился из-за раны на ее ноге. Должно быть, эта самая рана и причиняла ей теперь такое неудобство…
Закусив губу, Мэри смотрела, как Йэн молча пересек комнату и остановился у изножья кровати.
— Мэри, хорошо, что ты проснулась. Я заходил раньше, но ты еще спала.
Она кивнула, нетвердой рукой откинула золотистые кудри со лба и взглянула на окна. Между задернутыми шторами блеснули солнечные лучи.
— Должно быть, очень поздно. Прости меня. Не знаю почему, но я только что проснулась.
— Тебе не за что извиняться. Ты прошла через очень тяжелое испытание. Кроме того, доктор дал тебе настойку опия перед тем, как накладывать швы. Любой бы заснул надолго.
Мэри осторожно провела под простыней ладонью по бедру.
— Швы?
— Все оказалось настолько серьезно, что некоторое время тебе нельзя двигаться. Доктор настаивает, чтобы ты не ходила и не опиралась на ногу несколько недель.
— Недель? Я не могу…
Лицо мужа стало непреклонным.
— Можешь и будешь!