— Вы все, черт возьми, под кайфом, — прорычал Олли, постукивая себя по виску. — Больные на голову.
— Верно подмечено, — сказал Фредди, взглядом провоцируя Олли на следующий шаг.
Олли полез в карман. Я внимательно следил за каждым его движением. Но придурок не посмел бы напасть на нас. Кишка тонка. Он просто вытащил листок бумаги и положил его на стол перед Сэмми.
— Вот столько мы готовы заплатить вам. Дайте мне знать, что вы решите.
Олли кивнул Нику, и они вдвоем покинули собрание. Когда дверь закрылась, Сэмми сказал:
— Я был должен его отцу. А я всегда возвращаю свои долги. Этот был последним: просто позволить этому пафосному ублюдку прийти сюда было достаточной платой его старику. Долг уплачен.
— Его отец умер в прошлом году, — сказал Эрик.
— Можешь считать меня старомодным, но долг есть долг, — Сэмми покачал головой, смеясь и посасывая трубку. — Док твой. — Он подмигнул мне. — Он всегда был только для Ист-Энда. Если ты не рожден кокни, то от меня ни хрена не получишь.
Я встал и пожал Сэмми руку.
— Эссекс, Сэмми. Серьезно?
Он пожал плечами.
— Моя старая швабра хотела уехать из города. Не мог же я, черт возьми, драться с ней из-за этого. Я стар, и у меня больше нет сил на это.
— Деньги будут у вас сегодня вечером, — сказал Эрик, пожимая руку Сэмми.
Когда мы повернулись, чтобы уйти, Сэмми сказал:
— Тяжело носить корону, Артур. — Я остановился и повернулся к одному из ближайших друзей моего отца. Он сидел, откинувшись на спинку стула, с трубкой в зубах, и смотрел прямо на меня.
— К счастью, у меня чертовски крепкая шея.
Сэмми никак не отреагировал, но потом кивнул, поняв, что разговор окончен. Если бы это сказал кто-то другой, то не обошлось бы без последствий. Но это был старик Сэмми. Он был частью гребаного Ист-Энда. Он был членом семьи.
— Кстати, разве вы не слышали? — Эрик обнял меня за шею. — У здешнего короля есть свой гребаный круглый стол, чтобы держать его в узде. Просто спросите Лоусона.
— Так оно и есть, — сказал Сэмми и кивнул одному из своих людей, чтобы тот открыл двери. Мы вышли, и я сел в первую машину. Чарли сел рядом. Остальные заняли свои места в машине позади нас.
Когда мы выехали обратно в Бетнал-Грин, Чарли сказал:
— Я отправлю людей следить за Лоусоном. Этот ублюдок напрягает меня.
Я закурил сигарету и глубоко затянулся.
— Он гребаный притворщик. Богатый идиот, играющий с папиными деньгами. — Я сделал еще одну затяжку. — Этот придурок даже не знал бы, что делать, если бы действительно захотел играть вне правил. Его разорвут на куски в ту же секунду, как он войдет в этот мир.
— И все-таки он так на тебя смотрел, — сказал Чарли, глядя в окно и наблюдая, как деревья сливаются в одну длинную темную линию. — Я приставлю к нему людей. Хочу знать каждый его шаг. Не нравится мне этот ублюдок.
Я вспомнил, как в Марбелье он преследовал Ческу, как чертова сыпь. Он убогий. Но пусть Чарли проследит за ним. Если этот ублюдок хоть на дюйм переступит черту, я хочу знать об этом. Я опустил стекло и выбросил окурок на дорогу. Холодный ветер наполнил машину, и я подставил лицо.
— Все готово к завтрашнему вечеру? — спросил я Чарли.
— Все готово. — Мой кузен улыбнулся. — Все пройдет отлично.
Я кивнул. Я больше не мог ждать. Во мне было столько сдерживаемого гнева, который мне нужно высвободить...
И я чертовски сильно хотел это сделать.
***
Я сидел у камина в старом кабинете моего отца. В маленькой комнате не было окон. Полки с книгами от пола до потолка занимали все четыре стены. По обе стороны комнаты к ним были приставлены две библиотечные лестницы. Старый письменный стол занимал северную сторону, а перед большим камином стояли два кресла с откидными спинками. Между ними стоял маленький столик, на котором лежала старая шахматная доска моего деда.
Я сидел в одном из кресел уже несколько часов. Знал, что на улице темно. Но понятия не имел, сколько сейчас времени. Может быть, часа два ночи. Мне было все равно. Я вел ночную жизнь, поэтому это не было для меня чем-то новым.
Передо мной стояла большая бутылка джина. Комнату заполняли только свет от камина и напольной лампы. Это была любимая комната моего отца. Место, где он мог хотя бы на минуту отгородиться от всего мира и давления, связанного с деятельностью фирмы.
Это была и моя любимая комната по той же самой причине.
Я сделал глоток джина, передвинул пешку на шахматной доске и уставился на фигуры. Вся моя гребаная жизнь была всего лишь одной большой шахматной партией между мной и Богом.
И я не был уверен, кто, черт возьми, из нас выиграет.