— Белый ничего не значит для фейри, — сказал он. — Для них это цвет бутонов и природы.
— Я знаю, просто… — она вздохнула и поднялась по ступенькам, ведущим к возвышению, на котором располагалась кровать. Она остановилась и осмотрела огромный матрас, удивленно мотая головой. — Ладно, может быть Фергус мне сразу и не понравился, — сказала она. Ее лицо засияло от горячей воды, ее щеки порозовели. — Но нужно признать, он мог бы открыть отличный хостел кровать-и-завтрак. И каждую ночь заботливо подсовывал бы тебе под подушку листочек мяты.
Эмма забралась на кровать, и ее платье слегка распахнулось. Джулиан с ужасом осознал, что на подоле были разрезы, почти доходящие ей до бедра. Ее длинные ноги коснулись ткани, когда она устроилась на покрывале.
Вселенная не просто ненавидела его, она хотела его убить.
— Дай-ка мне еще подушек, — потребовала Эмма и стащила парочку из-за спины Джулиана, прежде чем тот успел шевельнуться. Он все еще крепко цеплялся за подушку на его колене и спокойно смотрел на Эмму.
— Только попробуй стащить у меня одеяло, — сказал он.
— Да я бы никогда, — она уложила подушки себе за спину, чтобы на них можно было откинуться. Ее сырые волосы прилипли к шее и плечам — длинные пряди бледного мокрого золота.
Ее глаза были красными, как будто она плакала. Эмма очень редко плакала. Он понял, что вся ее болтовня, с тех пор как они пришли в спальню, была лишь напускной радостью. Он должен был это понять, он, кто знал Эмму лучше, чем кто-либо.
— Эм, — обратился он, не в силах сдержать нежности в голосе. — Ты в порядке? То, что случилось в Неблагом Дворе…
— Я просто чувствую себя полной дурой, — сказала она, вся бравада исчезла из ее голоса. Под всей этой маской скрывалась Эмма, его Эмма: сильная, умная и храбрая. Эмма, которая была подавлена. — Я знаю о трюках фейри. Я знаю, что они лгут, не говоря лжи. И все же пука сказал мне… он сказал, что, если я попаду в Страну Фейри, то я увижу лица тех, кого я любила и потеряла.
— Чего и следовало ожидать от Дивного Народца, — сказал Джулиан. — Ты видела его лицо, лицо твоего отца, но это был не он. Это была всего лишь иллюзия.
— Но я не могла этого заметить, — сказала она. — Мой разум был затуманен. Все, о чем я думала, — это то, что мой отец вернулся ко мне.
— Конечно, твой разум был затуманен, — ответил Джулиан. — Фейри умеют насылать искусные чары, которые могут обмануть твое сознание. И это происходит очень быстро. Я тоже не подумал, что это была иллюзия. Я никогда не слышал, что чары могут быть настолько сильными.
Она ничего на это не ответила. Она сидела, откинувшись назад и оперившись на свои руки, белое платье очерчивало ее тело. Он почувствовал слабую вспышку боли, словно ему под кожу, как заводной кукле, был помещен ключик, который с каждым поворотом сильнее стягивал его кожу. Воспоминания накрыли его с головой — его руки скользят по ее телу, ее зубы касаются его нижней губы. Изгиб ее тела совпадает с изгибом его, словно два полумесяца, словно незаконченный знак бесконечности.
Он всегда считал, что желание должно быть приятным чувством. Он и не думал, что оно может причинять боль, словно лезвиями пронзая кожу изнутри. Перед той ночью на пляже он думал о том, что он хотел Эмму сильнее, чем кого-либо. Он думал, что это желание убьет его. Но теперь он понял, что глубоко ошибался. Даже когда это желание выходило из него вместе с красками на холст, у него все равно не получалось запечатлеть яркость ее прикосновений к его коже, горячую сладость ее губ. Желание не убьет его, подумал он, а вот воспоминание о том, чего он не сможет вновь почувствовать, вполне было на это способно.
Он впился ногтями в свою ладонь. К сожалению, он сгрыз их под корень, поэтому особой боли не почувствовал.
— Я увидела, как та тварь оказалась не моим отцом и поняла, что вся моя жизнь — это одна большая иллюзия, — сказала Эмма. — Я столько лет жаждала мести, но когда совершила ее, я не стала счастливой. Кэмерон не сделал меня счастливой. Я думала, что все это сделает меня счастливой, но это было всего лишь иллюзией, — она повернулась к нему и посмотрела на него широко распахнутыми и до невозможности темными глазами. — Ты одна из немногих вещей в моей жизни, которая по-настоящему реальна, Джулиан.
Он всем телом чувствовал, как билось его сердце. Все остальные эмоции — ревность к Марку, боль от расставания с Эммой, его беспокойство о детях, страх того, что их ожидает при Благом Дворе — испарились. Эмма смотрел на него, ее щеки горели, ее рот был приоткрыт, и если бы она наклонилась к нему, если бы она захотела его, он бы сдался, сломался и рассыпался бы на мелкие кусочки. Даже если бы это означало предать его брата, он бы все равно сделал это. Он бы притянул ее к себе и затерялся в ней, в ее волосах, ее коже и ее теле.