Теперь он чувствовал себя лучше и хуже одновременно. Это была непреодолимая и огромная нежность. Хотя при пробуждении Эмма внешне казалась высокой и даже внушительной, свернувшись, она была небольшой рядом с ним, и была так изящна, что это заставило его сердце перевернуться при мысли о том, как удержать мир от разрушения чего-то столь хрупкого.
Он хотел обнимать ее всегда, чтобы защитить ее и оставаться с ней близко. Он хотел быть в состоянии свободно писать о своих чувствах к ней, как Малкольм написал о своей расцветающей любви к Аннабель. «Ты забрала и вернула мою жизнь одновременно».
Она тихо вздохнула, устраиваясь на матраце. Он хотел проследить контуры ее рта, чтобы нарисовать его — он всегда был разным, его форма в виде сердца изменялась с выражениям ее лица, но это выражение, между сном и бодрствованием, наполовину невинным и полузнающим, тронуло его душу по-новому.
Слова Малкольма прозвучали эхом в его голове. Как будто вы открываете, что берег, на который вы приходили всю жизнь, сделан не из песка, а из бриллиантов, и они ослепляют вас своей красотой.
Красота бриллианты может быть ослепительна, но они также самыми твердые и острые драгоценные камни в мире. Они могут резать или шлифовать, сокрушить и разделить вас на части. Малкольм, будучи не в себе от любви, не подумал об этом. Но и Джулиан ничего не мог придумать.
***
Кит проснулся от стука двери Ливви. Он сел, понимая, что у него все болит, когда Тай вышел из своей спальни.
— Ты на полу, — сказал Тай, глядя на него.
Кит не мог этого отрицать. Он и Алек пришли в комнату Ливви, когда они закончили в лазарете. Затем Алек ушел, чтобы проверить детей, а Магнус тихо сидел с Ливви, изредка осматривая ее, исцеляется ли она. И Тай был там, прислонившись к стене, не глядя на сестру. Это было как больничная палата, в которую Киту нельзя иметь доступа.
Поэтому он вышел из комнаты, вспомнив, как Тай спал перед его собственной дверью в первые дни в Лос-Анджелесе, и он свернулся калачиком на потертом ковровом покрытии, не надеясь поспать много. Он даже не помнил, как отключился, но он должен был так поступить.
Он изо всех сил пытался сесть.
— Подожди…
Но Тай шел по коридору, как будто вообще не слышал Кита. Через мгновение Кит поднялся на ноги и последовал за ним.
Он не совсем понимал почему. Он едва знал Тиберия Блэкторна, подумал он, когда Тай свернул, почти не глядя и стал подниматься по лестнице. Он едва знал его сестру. И они были Сумеречные охотники. И Тай хотел создать с ним какую-то команду детективов, что было смешно. Это определенно то, что ему вообще неинтересно, сказал он себе, когда лестница закончилась короткой площадкой перед старомодно выглядевшей старой дверью.
Вероятно, снаружи было слишком холодно, подумал он, когда Тай толкнул дверь, и, да, влажный холодный воздух закрутился за ней. Тай исчез в холоде и тенях снаружи, и Кит последовал за ним.
Они вернулись на крышу, хотя, к удивлению Кита, уже была не ночь. Это было раннее утро — серое и тяжелое, с облаками, собирающимися над Темзой и куполом собора Святого Павла. Шум пробуждающегося города, давление мыслей миллионов людей об их повседневных делах, ничего не знающих о Сумеречных охотниках, не подозревающих о магии и опасности. Ничего на знающих о Тае, который отправился к перилам, окружавшим центральную часть крыши, и смотрел на город, его руки схватили железный флер-де-лис.
— Тай. — Кит подошел к нему, и Тиберий обернулся, прислонившись спиной к перилам. Его плечи напряглись, и Кит остановился, не желая вторгаться в его личное пространство. — С тобой все в порядке?
Тай покачал головой.
— Холодно, — сказал он. Его зубы стучали. — Я замерз.
— Тогда, может быть, нам стоит вернуться вниз, — предложил Кит. — Внутри теплее.
— Я не могу, — голос Тая звучал так, будто шел изнутри, из глубины него, как эхо, наполовину погруженное в воду. — Когда я был в этой комнате, я не мог… это было…
Он расстроенно покачал головой, как будто неспособность найти слова мучила его.
— Ливви поправится, — сказал Кит. — Завтра она будет в порядке. Магнус сказал.
— Но это моя вина, — Тай сильнее прижал спину к перилам, но это не удерживало его прямо. Он скользнул вниз, пока не оказался на полу, его колени подтянулись к груди. Он тяжело дышал и раскачивался взад-вперед, его руки поднимались к лицу, словно убирали паутину или раздражающих комаров. — Если бы я был ее парабатаем… но я хотел пойти в Некроситет… Но это не имеет значения… Только Ливви имеет значение…